Проект реализуется с использованием гранта Президента Российской Федерации

Николай Мамонтов
Николай Мамонтов (Очерк жизни и творчества художника. 1898–1964)

Николай Мамонтов (Очерк жизни и творчества художника. 1898–1964)

 

ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ КУЛЬТУРЫ И ИСКУССТВА АДМИНИСТРАЦИИ ОМСКОЙ ОБЛАСТИ

ОМСКИЙ МУЗЕЙ ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫХ ИСКУССТВ им. М.А. ВРУБЕЛЯ

 

К 100-летию со дня рождения Николая Андреевича Мамонтова

 

И. Г. ДЕВЯТЬЯРОВА

 

НИКОЛАЙ МАМОНТОВ

(ОЧЕРК ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА ХУДОЖНИКА. 1898 – 1964)

 

ОТ АВТОРА

 

Имя Николая Андреевича Мамонтова (1898-1964) до недавнего времени было окружено загадками. Уроженец Омска, получивший широкую известность участием в выставках объединения «Червонная тройка» в двадцатые годы, он после отъезда в Италию в 1925 году пропал из виду. «Умер в Париже», – утверждает справочник «Художники русской эмиграции», «уехал в Самару», – пишет сибирский писатель А. Сорокин, «говорят, его видели в Москве», – осторожно сообщает в мемуарах В. Уфимцев, «есть слух, что он в Омске», – делится своими предположениями художница Е. Коровай. Неизменной в этих источниках остается дата смерти Мамонтова – 1934 год. Известные реалии российской действительности тридцатых годов ставили точку в исследовательском процессе.

Но нить поиска неожиданно привела к счастливому открытию забытой судьбы. Оказалось, художник уцелел в лихолетье, много странствовал, прожил насыщенную яркими впечатлениями жизнь, а главное – был свободен в творчестве.

Любовь к искусству и процесс творческого труда были необходимостью и естественным проявлением его натуры. Фантазер и мечтатель, питавший воображение образами поэзии, мифологии, сказки, художник создавал свой, далекий от реальности мир, то чарующий тайной, то согретый простодушной и доброй улыбкой. Стремление к независимости помешало Мамонтову добиться при жизни официального признания. Но художник не менял своего пути и во многом предвосхитил искания нонконформистов – молодых вольнодумцев начала шестидесятых.

«Всему свое время – всякому желанию, всякому свершению и всякому воспоминанию», – писал поэт Леонид Мартынов, друг омской юности художника. В год столетнего юбилея Мамонтова настала пора вспомнить и о нем, потерявшемся, но вновь обретенном.

Благодарю тех, кто по долгу службы или сочувствуя исследовательскому поиску, оказал содействие в восстановлении жизненного и творческого пути художника:

Государственный архив Омской области (директор Ольга Дмитриевна Пугачева);

Архив Саратовского государственного технического университета (заведующая Зоя Ивановна Шпак);

Музей Омского Дворца творчества детей и юношества (методист Татьяна Ивановна Гунина);

Музей омских железнодорожников (директор Нина Васильевна Лушникова);

Саратовский художественный музей им. А. Н. Радищева (директор Галина Михайловна Кормакулина);

Художественно-мемориальный музей К. С. Петрова-Водкина (г. Хвалынск Саратовской области; директор Валентина Ивановна Бородина);

Искусствоведа Ефима Исааковича Водоноса (Саратов);

а также: Валентину Андреевну Бекишеву (Омск), Ирину Георгиевну Коровай (Москва), Наталию Георгиевну Линчевскую (Омск), Вячеслава Владимировича Лопатина (Саратов), Ирину Станиславовну Макишеву (Омск), Сергея Николаевича Поварцова (Омск), Марию Ивановну Протопопову (Санкт-Петербург), Юрия Ивановича Реснянского (Омск), Валентину Георгиевну Рыженко (Омск), Елену Константиновну Савельеву (Саратов), Владимира Ивановича Селюка (Омск), Галину Алексеевну Сухову-Мартынову (Москва), Елену Фьеромонти (Милан), Виктора Федоровича Чудина (Саратов), Валентину Борисовну Шепелеву (Омск), Эдуарда Семеновича Шильмовера (Омск), Людмилу Георгиевну Шорохову (Омск).

От имени Омского музея изобразительных искусств им. М. А. Врубеля выражаю глубокую признательность организациям и лицам, оказавшим финансовую помощь для возвращения в Омск графического и живописного наследия Н. А. Мамонтова:

Омскпромстройбанку (председатель Правления Валерий Николаевич Степанов);

ЗАО «РОСАР» (генеральный директор Иван Никитович Багнюк);

ЗСРЦ ОАО «АБ «Инкомбанк» (управляющий Симан Викторович Поваренкин);

Омскому областному союзу предпринимателей (исполнительный директор Сергей Сергеевич Выборов);

ТО «Мир» (директор Александр Николаевич Беляев);

ЗАО «Компания Партнер» (директор Олег Саркисович Мкртчян);

ТОО «Лига» (директор Николай Николаевич Никитин);

ОАО «Лакомка» (генеральный директор Александр Владимирович Цимбалист);

Особая благодарность:

Наталии Алексеевне Рыбаковой (Омск); Алле Владимировне Чистяковой (Омск); Владимиру Алексеевичу Солянову (Саратов), передавшему живописные произведения Мамонтова в дар музею.

 

Из ватаги омских озорников

 

Как будто бухту в час отлива

Переплываю.

Цель близка,

И выхожу я горделиво

На отмель серого песка.

И не плывет за мною сзади

Никто, хоть многих я увлек.

Отстали!

Л. Мартынов, «Пловец», 1923.

 

Николай Андреевич Мамонтов родился в Омске 3/15 февраля 1898 года[1]. В архивных документах не сохранился адрес дома, в котором появился на свет и провел детство будущий художник. Но, судя по тому, что его родители – крестьянин Шадринского уезда Пермской губернии Андрей Мамонтович Мамонтов и дочь омского унтер-офицера Ефросинья Семеновна – венчались в казачьей Никольской церкви[2] и своего первенца Николая крестили в храме Св. Ильи Пророка[3], дом находился где-то неподалеку от центра города, на левом берегу Оми.

От своего отца Николай Андреевич унаследовал кудрявые темно-русые волосы и вскинутые в изломе брови, от матери – тонкого рисунка нос с легкой горбинкой. Родившись в месяц Водолея, он проявил в своем характере присущие этому знаку черты: богатое воображение, любовь к тому, что заключено за семью печатями, бегство от действительности. Соединившись с веселым, жизнелюбивым нравом, эти свойства сформировали романтическую, притягательную для окружающих личность, лишенную, однако, житейского практицизма.

И в этом будущий художник, наверное, походил на отца. Мать же его была строгой женщиной, с характером сильным и целеустремленным. В 1907 году, не простив мужу обиды, развелась с ним[4], не побоялась остаться с двумя детьми на руках – девятилетним Николаем и крошечной Марией[5]. Все ее дети, а их было шестеро (Нина, Александр, Сергей, Петр появились во втором браке)[6], получили образование и в жизни крепко стояли на ногах. Самый старший в семье, Николай отличался от своих сестер и братьев: всегда жил в мире художественных образов и рвался к новому, неизведанному.

В 1910-е годы семья переезжает в Барнаул. Здесь Николай получил начальное образование и поступил в техническое училище, но, чувствуя тягу к рисованию, оставил его после первого года обучения.[7] На Алтае сформировались эстетические ориентиры юноши, чему способствовало, вероятно, влияние какого-то образованного наставника. Наиболее близкой и вызывающей интерес у будущего художника становится литература символистов, отвечавшая его романтическому мировосприятию.

Открытие в 1917 году художественной студии и встреча с ее руководителем – талантливой художницей Е. Л. Коровай, определяют решение юноши посвятить себя искусству. Елена Людвиговна любила музыку, поэзию, интересовалась новейшими художественными течениями и, несмотря на юный возраст, оказывала благотворное влияние на студийцев. «Жаждущий приключений, чего-то совсем необыкновенного, способный на любой риск», – таким запомнился ей Николай Мамонтов по прозвищу Том. В студии художник учился с перерывами в 1917-1920 годах.

В июле 1918 года Временное Сибирское правительство издало указ о призыве на действительную службу всех родившихся в 1898 и 1899 годах[8]. Очевидно, был призван и Мамонтов. О военной карьере художника мало что известно; в анкете Губполитпроса он отвечал: служил в армии музыкантом[9]; спустя тридцать лет писал в автобиографии, что в 1-й Сибирской кавалерийской дивизии Красной армии исполнял должность художника в культпросвете при политчасти.[10]

Далее имя Мамонтова встречаем в Омске 1919 года, когда сибирский город стал столицей белой России во главе с ее Верховным правителем – А. В. Колчаком. Из городов, занятых большевиками, в Омск приехали многие деятели культуры и представители творческой интеллигенции. К этому времени возвращается из Барнаула и мать художника с сестрами и братьями.[11] Бурная жизнь «белой столицы» вовлекает Мамонтова в свой водоворот. Он, без сомнения, посещал заседания литературного кружка «Единая Россия» в здании Центросоюза, где слышал выступления петроградского поэта Георгия Маслова, искусствоведа Бориса Денике, скульптора Ивана Шадра. Не прошло мимо внимания художника и выступление «отца российского футуризма» Давида Бурлюка на диспутах, проведенных в марте 1919 года.

Значительными страницами биографии омского периода Мамонтова стали занятия в студии преподавателя рисования Кадетского корпуса А. Н. Клементьева, замечательного педагога, умевшего увлечь молодежь и привить вкус к классическому искусству. Здесь Мамонтов встретился с молодыми художниками – И. Волянским, А. Алымовым, М. Смирновым, В. Уфимцевым, В. Треневым, Б. Шаблем-Табулевичем. Вместе с ними «романтик Ник» рисовал орнаменты, исполнял композиции на заданную тему, работал на пленэре в Загородной роще. С ними художник участвовал и в Третьей весенней выставке Общества художников и любителей изящных искусств Степного края в апреле 1919 года.[12] Рисунки, акварели и живописные композиции на выставке отличались тематическим и жанровым разнообразием и отражали содержание занятий в студии, а также художественные пристрастия ее руководителя и его воспитанников. Названия работ Мамонтова в каталоге говорят о том, что их автор проявлял интерес к историческим и литературным темам: «Сказка», «Жар-Птица», «Надгробный плач».[13] В орнаментальной усложненности его графических композиций нетрудно усмотреть сходство с рисунками и виньетками петербургских мастеров, примыкавших к объединению «Мир искусства»: Н. Феофилактова, А. Арапова, В. Милиоти, иллюстрировавших в 1900-е годы журналы «Золотое руно» и «Весы».

В графическом наследии художника 1919 года заслуживают внимания живые, экспрессивные рисунки и наброски, на которых предстают его друзья – художники Борис Шабля, Владимир Тронов, поэт Игорь Славнин, посетители сада «Аквариум», театральные артисты. Много внимания в это время Мамонтов уделял работе с натуры, запечатлевая на этюдах полюбившиеся уголки родного города («Березняк», «Пейзаж с красным домом», «Летний пейзаж» – все датируются 1919 годом, из собрания ОГИК музея).

Знаменательной для Николая Андреевича была встреча со скульптором Иваном Шадром (Ивановым). Их сблизили, безусловно, и земляческие корни (отец художника происходил из тех же краев, что и скульптор), и общность художественных интересов, и романтическое мировосприятие. «Живой собеседник, увлеченный фантазией, он производил впечатление человека, не знающего трудностей; Шадр завоевывал любовь сразу, после десяти минут разговора собеседник становился его другом, почитателем, любил его», – вспоминали о скульпторе современники.[14] Из документов, связанных с пребыванием Шадра в Омске, известно, что Мамонтов в декабре 1919 года участвовал на выставке, устроенной студией Политуправления 5-й Армии, и его работы были высоко оценены Шадром.[15]

В начале 1920 года, когда Мамонтов поступает на должность инструктора художественной секции отдела Губернского Народного образования, принадлежность к которому давала согласно обычаю того голодного времени возможность получения продуктового пайка, Шадр приглашает его в помощники по созданию памятника Павшим борцам за свободу[16]. Обращаясь в Губревком к Полюдову в марте 1920 года и прилагая заявление Мамонтова с просьбой принять его в помощники в качестве рисовальщика, Шадр дает положительную оценку молодому художнику, убеждает в необходимости развития его таланта, просит «поддержать его и не дать заглохнуть, а может быть и погибнуть в провинциальной рутине, как гибнут многие родные таланты, не находя поддержки вовремя»[17].

Знакомство с Шадром не прошло бесследно для Николая Мамонтова. К тому же скульптор внушил ему мысль о совершенствовании своего дарования на родине классического искусства – в Италии, где он сам уже успел побывать.

Работа за паек в секции ИЗО, лишенная творчества и связанная главным образом с исполнением плакатов по образцу, тяготила романтика Мамонтова. Об этом вспоминает писатель А. С. Сорокин («на заказ делал плохо»)[18], подтверждение тому и записка, обнаруженная омским краеведом В. И. Селюком в фондах научной библиотеки им. А. С. Пушкина: «Лидия Ивановна! Я на службу не выхожу: сижу без сапог. А потому не могу явиться в библиотеку и исполнить данную мне работу. Возвращаю материал к плакату. Н. Мамонтов. 2 апреля 1920». Любопытно, что отсутствие сапог не помешало художнику через несколько дней уехать на Алтай, где он вновь продолжил занятия в студии Елены Коровай. «Хотя и омич, но, наверное, Барнаул любил больше», – вспоминала художница.[19] Здесь Мамонтов сближается и с талантливым живописцем А.О. Никулиным, увлекавшимся теософией и спиритизмом.[20] Возможно с его влиянием связаны у Николая Андреевича настроения мистики и богоискательства, о которых пишет искусствовед Т. В. Еременко.[21]

Весной 1920 года оживляется культурная жизнь в Омске – идет активная подготовка к открытию Художественно-промышленной школы (позднее – института, затем – техникума им. Врубеля). В ее организации участвовали бывшие члены Общества художников – Барышевцев, Волков, Молочников и вновь прибывшие художники, в основном выпускники Строгановского училища. Мамонтов со своими товарищами держался в стороне от худпрома, составляя вместе с ними независимое творческое ядро. Леонид Мартынов позже вспоминал: «Но явно не учились в техникуме такие орлы, как Мамонтов, Уфимцев, Шабля, эти бунтари, которые несмотря на молодость, предпочитали не учиться, а учить, поучать крайнему импрессионизму, футуризму, словом, новаторы в большей мере, чем это признавалось допустимым в техникуме».[22] При этом, будучи человеком общительным, легко сходившимся с людьми, Мамонтов имел друзей и знакомых в худпроме, о чем говорят хранящиеся в Омском историко-краеведческом музее наброски и шаржи.[23]

Молодых, еще не признанных художников объединил вокруг себя А. С. Сорокин. В доме «короля писательского» на Лермонтовской, 28, возможно, и произошло знакомство Мамонтова с юным Леонидом Мартыновым. Поэту было всего пятнадцать лет, и его внимание, без сомнения, привлек артистичный Ник Мамонтов, талантливый рисовальщик, знаток поэзии и остроумный собеседник. Их общение могло начаться так же, как и с Уфимцевым: «Лишь приглядевшись ко мне, – пишет Мартынов, – понаслушавшись моих стихов, а главное, установив, что я не хуже его знаю и Маяковского, и особо любимого им Василия Каменского, он удостоил меня приглашением в свою мастерскую».[24] Разница в возрасте не мешала их дружбе, и есть основания говорить о плодотворности товарищеских отношений двух молодых людей, о их взаимовлиянии. Литературовед С.Н. Поварцов по этому поводу замечает: «Дружба с местными художниками В. Уфимцевым и Н. Мамонтовым тоже многому научила. Когда читаешь Мартынова, то видишь, что под пером поэта унылая плоскостная картинка неожиданно оборачивается объемным изображением, а на сером полотне будней вспыхивают яркими букетами фантастические цветы».[25]

Сближала друзей и любовь к веселому розыгрышу и буффонаде. Поэт Сергей Орлов вышел однажды на эстраду с повешенными ему на грудь Виктором Уфимцевым бумажными «кубофутуристическими пасхальными яйцами для эпатации духовенства»; Леонид Мартынов смущал горожан, разгуливая по омским улицам в белой навыпуск рубахе с раскрашенной каймой; магией карнавальных метаморфоз увлекался и Мамонтов, всегда готовый перевоплотиться в героев своих любимых произведений, например, в Пьеро, печального и хрупкого персонажа символистской поэзии. Вспоминают сестры Андреевы, подруги омской юности художника: «А у Ника новая фантазия: он вырезает из газеты жабо, надевает его поверх своего черного костюма, сильно пудрит свое красивое лицо... и в таком виде /он/ прошелся по залу техникума[26], где собрались студенты и прочие, пришедшие на вечер отдыха. Все с изумлением глядели на него...»[27]

Позже Леонид Мартынов не без удовольствия писал в мемуарной прозе о своей юности и товарищах из «буйной ватаги молодых футуристов», «омских озорниках», к числу которых принадлежал и сам.[28]

Футуристами называли себя объединившиеся в группу «Червонная тройка» художники В. Уфимцев, Б. Шабль-Табулевич и Н. Мамонтов. В начале мая 1921 года они организовали свою первую выставку, противопоставив свободное искусство экспозиции учебных работ студентов художественнопромышленного института. Выставка проходила в здании бывшего Военного собрания, именуемого в духе того времени клубом Троцкого, одновременно с отчетной выставкой худпромовцев. Программа нового объединения, по замечанию искусствоведа П. Муратова, не отличалась ясностью и оригинальностью и более всего приближалась к «Бубновому валету».[29] Но если быть до конца точным в определениях, то участники выставки «были не футуристы и даже не «бубнововалетцы», а просто молодые люди, ищущие путей к самовыражению».[30] Газета «Советская Сибирь» откликнулась на это событие публикацией В. Каменева, отметившего главным образом работы Мамонтова. «Особенного внимания, – пишет искусствовед, – техникой писания и криком красок заслуживают внимания прямо-таки виртуозные работы тов. Мамонтова, обладающего несомненным талантом».[31]

Каталога выставка не имела, и можно лишь предполагать по известным датированным работам, какие именно произведения мог представить на суд зрителей художник. Возможно, экспонировалась композиция «Голова неизвестного на фоне города» (1921, ОГИК музей), выражающая чувство подавленности и страха перед современной цивилизацией. Тема разрушения и эпатажный колорит портрета вполне отвечали характеру экспозиции и проводившихся на ее фоне диспутов. В экспозицию могли быть включены и работы, датируемые 1920-1921 годами, хранившиеся до 1935 года в архиве А. Сорокина, затем – в Омском историко-краеведческом музее.[32] Отмеченные цветовой экспрессией, эти, главным образом, портреты и натюрморты свидетельствуют о том, что молодой художник следовал традициям бубнововалетцев, используя звучный локальный цвет, сталкивая контрастные тона, включая декоративные фоны («Автопортрет в малиновом берете», 1920; «Лицо неизвестного», 1920; «Портрет жены», 1921; «Натюрморт с гномами», 1921 – все из собрания ОГИК музея). Появлению подобных произведений немало способствовали знакомство с выставкой Д. Бурлюка в марте 1919 года, контакты с приезжими художниками, уроки барнаульцев Е. Коровай и М. Курзина и впечатления от фовистских работ А. Г. Явленского, висевших в библиотеке худпрома. Очарованный символистской поэзией Блока и «песенками настроений» певца богемы Вертинского, Мамонтов представил в экспозиции произведения, волновавшие зрителя «нездешней», пряной красотой. Воспитанник первого набора худпрома омич И. М. Чукалов, в то время шестнадцатилетний подросток, помнит на этой первой выставке «Червонной тройки» работу, изображающую нарядную даму в шляпе и рядом с ней чернокожего слугу, с надписью «И снится мне: в притонах Сан-Франциско лиловый негр Вам подает манто».[33]

Отмечая у Мамонтова отсутствие интереса к событиям текущей советской действительности, Каменев рекомендует: «Не прошло бы бесследно и было бы в высшей степени ценно, если бы его экспрессивная и красочная работа была созвучна времени» и назидательно завершает: «Молодые футуристы, или, как они себя называют, «будущники», должны знать одно: будущее принадлежит тому, кто принимает то или иное участие в социальном строительстве пролетариата или трудящихся масс и способствует устранению противоречий между жизнью и искусством, превращая таким образом искусство не в игру, а в творчество жизни».[34] Уфимцев и Шабля чуть позже подчинятся этому требованию, Мамонтов же так и останется свободным.

К периоду футуристических походов «омских озорников» в начале двадцатых годов относится карандашный автопортрет Ника Мамонтова. Взметнувшиеся от внезапно налетевшего ветра непокорные пряди волос, крутые взлеты бровей, полный решимости взгляд вполне соответствуют настроениям тех дней. Смелый разбег карандаша, моделирующего форму, не оставляет сомнений в мятежной натуре художника, готового отстаивать свою позицию в искусстве.

У Ника Мамонтова, как называли его в те годы, было много друзей, может быть не столь бунтарски настроенных, но не менее талантливых, любящих литературу и искусство. Среди них студенты худпрома Петр Осолодков по прозвищу «Черный» и одаренная рисовальщица Айно Бах, пианист Виссарион Шебалин, поэты Борис Жезлов, Игорь Славнин, Сергей Орлов, Николай Калмыков, Алексей Петренко. Центральной фигурой в футуристических выступлениях на выставках, в клубе или на улице был шумный, «неистовый» Леонид Мартынов, не только читавший свои стихи, но и показывавший на выставках картины, и среди них «Кентавра, мчащегося на испуганноокой мотоциклетке».[35]

В начале января 1922 года Н. Мамонтов с Б. Шаблем-Табулевичем и В. Уфимцевым открывает вторую выставку «Червонной тройки». На этот раз «группа левых художников, примыкающих к футуризму», развернула экспозицию в здании худпрома параллельно с открытием выставки работ студентов-худпромовцев.[36] Содержание выставки подкрепил своим докладом «О футуризме» поэт С. Орлов на очередном заседании «Артели поэтов и писателей».[37] Очевидно, резонанс выставки и доклада был настолько велик, что, желая поставить все точки над i в оценках футуризма, ниспровергающего традиционные ценности, и предостеречь учащихся худпрома от подражания группе левых художников, был устроен показательный суд над футуризмом с обвинительной речью преподавателя худпрома художника Римского-Корсакова. «Суд» завершился доказательством вины футуризма, допускающего в искусстве грубость и антихудожественность.[38]

В конце 1921 года Мамонтов решает ехать в Москву. Силой своего примера он убеждает и Леонида Мартынова следовать за ним и поступать во ВХУТЕМАС.[39] «Нашел приют в берлоге друга моего Мамонтыча», – напишет поэт в мемуарах, вспоминая его московское обиталище – покинутую, заброшенную кухню на девятом этаже общежития ВХУТЕМАСа.[40] Панорама Москвы, открывающаяся из окна «берлоги», и незнакомое для провинциала ощущение высоты вызвали у поэта такие строки:

 

В твоем окошке громоздятся шпили.

А много ниже маковки церквей

На стенке намалеван соловей, –

Под небесами прежде девы жили,

И сердце красное они пронзили

Стрелой на стенке комнатки твоей.

А там глубоко по дорожке дней

Крикливые бегут автомобили.[41]

 

Сочувствуя другу, Леонид пытался найти в Москве просторную и светлую студию, где они могли бы работать. Встретившись со своей омской знакомой Аллой Васильевой[42], Мартынов придирчиво осматривал интерьеры знаменитого особняка Морозова на Воздвиженке, где на первом этаже несколько комнат занимала семья ее отца, профессора Васильева[43]. Алла не смогла помочь Леониду решить проблему со студией, но Москву сибирякам показала.

«В Высшие художественные мастерские меня не приняли, сказав, что я художник сформировавшийся и учиться мне у них нечему (Вы оказались правы)», – писал Мамонтов в письме в Омск А. Сорокину.[44] В Москве Мамонтов зарабатывал случайными заказами: рисовал плакаты, писал эскизы для театра Революционной сатиры.[45] Очевидно, к этому времени относится и работа над эскизом обложки книги «Моя любовница» М.Д. Ройзмана, входившего в группу «Имажинисты». То ли из солидарности с Ником, то ли, как он сам объясняет, из-за собственной лени, Мартынов тоже не стал поступать во ВХУТЕМАС, разделив со своим старшим другом трудности столичной жизни. В это время родился один из его экспромтов, запомнившийся художнице Елене Коровай:

 

Когда я жил на Швивой горке,

Носил я Мамонтову корки.

Когда я жилу Коровай,

Она давала мне махорки

Полфунта в день.

Биограф, знай![46]

 

Удовлетворив любопытство сибирских провинциалов и изрядно устав от бурливой московской действительности, весной 1922 года друзья вернулись в Омск. К их приезду активизировалась деятельность омских литераторов. Состав литературно-художественного объединения «Червонная тройка» стал частью Артели поэтов и писателей, куда входили начинающие и профессиональные литераторы. Мамонтов был постоянным участником собраний Артели и не только слушал стихи, но выступал с докладами и сам пробовал силы в стихосложении. «Вкус у него был отличный. Несмотря на свой футуризм, (который, кстати, потом у него выветрился), он очень любил и находил прекрасные книги», – писала Г.А. Хлебникова, омская знакомая художника.[47] Из ее воспоминаний известно, что Мамонтов хорошо знал творчество Блока, Шенгели, Кузмина. Мартынов отрицает способности к стихотворству у Мамонтова[48], но доказательство обратному мы находим в различных источниках: в письмах Г.А. Хлебниковой[49], на страницах омских газет[50] и в публикациях историка В.Б. Шепелевой.[51] Возможно, эти стихи были несамостоятельными и подражательными, но он и не претендовал на признание его как поэта. Он оставался художником, чье творчество вдохновляла поэзия, ее возвышенные образы и утонченная музыка звучащего слова.

Поэзия ограждала его от нелепой и жестокой действительности, от жизни советского Омска с его разрухой и новыми лозунгами. В убогом жилище на окраинной Атбасарской улице (сейчас – 9-я Линия, дом №6 не сохранился)[52] художник создал свой мир, далекий от обыденности. Стены его комнаты украшали прекрасные лики блоковских незнакомок «с бездонными и синими очами», картины неведомого города, где в ночных ресторанах кружатся влюбленные пары, где страдает от любви к Коломбине мечтательный Пьеро. «Романтик Ник перепевал Вертинского – он завесил свою комнату «лиловыми неграми» и «маленькими креольчиками», – вспоминал Уфимцев.[53] «В его комнате было холодно, чай замерзал, и он, чакая зубами, говорил, что гений Врубель тоже мерз и голодал», – читаем у А.С. Сорокина.[54] Задумавший собрать коллекцию живописи и графики, писатель просил Мамонтова продать ему свои работы. Но художник делал это неохотно, «как будто боялся денег».[55] Скептически относясь к оценкам Антона Семеновича, щедро раздававшего знакомым художникам заверения в их гениальности – и Мамонтов не был исключением – тем не менее с интересом читаешь его очерк «Художники Мамонтов и Тронов. (Из моих встреч)», датированный 15 сентября 1921 года. В восторженных тонах «король писательский» пишет о работах Мамонтова: «Его акварели, сделанные приемами Обри Бердслея, производили впечатление картин, усыпанных самоцветными драгоценными камнями. Краски были чисты и ярки».[56]

Трудности быта не мешали художнику плодотворно работать и проявлять способности рисовальщика и живописца в разных жанрах – портрете, пейзаже, натюрморте, символической композиции. Омский зритель убеждался в этом на выставках 1922-1923 годов, экспозицию которых составляли, главным образом, работы двух авторов, Мамонтова и Уфимцева. Особенно представительной была выставка картин, открытая 25 мая 1922 года в зале книжного магазина Географического общества в Партдоме (сейчас музей изобразительных искусств им. Врубеля по адресу: ул. Ленина, 3) сразу же после возвращения Мамонтова из Москвы. В экспозицию вошло свыше 300 работ, исполненных с 1918 по 1921 годы. «Из отдельных экспонатов, – писал автор газетной заметки, – наиболее выделяются портреты и шаржи Мамонтова».[57] Открытая через месяц еще одна выставка двух художников была отмечена Георгием Вяткиным, отозвавшимся в «Рабочем пути» статьей критического характера. «Это художники левые. Причислить их к какому-либо определенному течению нельзя, они – искатели, левые эклектики, не остающиеся равнодушными ни к одному из завоеваний современной живописи... Динамика, живая игра линий и красок, праздник цветов – вот главные элементы данной выставки с одной стороны. А с другой – заметная тяга к упрощению, к лубку и примитиву, попытка дать при минимуме средств максимум впечатлений... О выставке можно и должно спорить, но бесспорно одно: она интересна. Она тревожит мысль, раздвигает художественные горизонты – и уже в этом одном ее заслуга».[58]

Успехи, отмечавшиеся местной прессой и зрителями, не успокаивали Мамонтова. Он всегда оставался неудовлетворенным собою, всегда стремился к новому, к дальним берегам. Может быть, в одну из таких минут, когда Ник известил друзей о том, что собирается на север, Мартынов написал стихотворение, датируемое 1-м августа 1922 года:

 

Ты едешь жить туда, в Березов,

Где инородцы и мороз.

Вдали гогенов и далькрозов,

Вдали московских папирос.

Ты будешь жить, печаль закутав

В меха. И на Обской губе

Толпа матросов и якутов

Придет на выставку к тебе.[59]

 

Этот экспромт хранится в архиве Е. Н. Андреевой, дружбой с которой отмечена вторая половина 1922 года. В ее воспоминаниях Ник Мамонтов предстает ценителем поэзии, эмоциональным, влюбчивым юношей. В день ее рождения в начале ноября братья Мартыновы и Николай Калмыков подарили ей стихи, а Ник развесил по стенам ее комнаты 21 картину (по числу исполнившихся лет) – футуристические композиции и натюрморты, исполненные маслом и акварелью.[60] Об этих работах Мартынов упоминает в сонете, посвященном Жене – Е.Н. Андреевой:

 

Ваш кабинет! Там чучело цесарки

Картинам друга стало поперек.

Оно недвижно, а картины ярки

И это им порядочный урок.

Но пусть висят лукавые подарки.

Ведь кутаясь в малиновый платок,

Плечом к стене Вы тронете венок,

Который я Вам сплел в осеннем парке.[61]

 

Почему подарки Ника «лукавые»? Наверное, потому, что заключали в себе тайную надежду на восхищение талантом их автора, на взаимность красивой девушки, которой были очарованы все, кто приезжал в её дом на Атаманский хутор. Подарки не сохранились. Но нетрудно предположить, какие мотивы и сюжеты избрал Мамонтов для своих работ. Они, безусловно, были связаны с поэзией и сказкой, с символическими образами литературы и искусства. Убеждают в этом и воспоминания Л.Н. Старковой, сестры Евгении Николаевны: «Ник был непосредственным, никогда не скучающим фантазером, весельчаком и затейником. Он тоже, как и Леонид Мартынов, увлекался Женей, и стены ее комнаты он украсил своими полотнами. А в день моего рождения Ник принес мне большую картину, которая была исполнена клеевыми красками на картоне. На переднем плане паж в синем костюме (и вообще тон всей картины синий) с зажженной свечой в руке, а внизу, в зале с высокими узкими окнами, сквозь которые падает лунный свет, танцуют привидения в образе женщины и мужчины. Картина долго висела в нашей девичьей комнате».[62]

Естественным был приход Мамонтова в только что отделившийся от Географического общества Западно-Сибирский музей, куда художника приняли в штат для подготовки экспозиции этнографического отдела.[63] Он близко увидел мир экзотических растений, животных, предметы быта многочисленных народностей Сибири. Музей располагался тогда в деревянном здании на Музейной улице, 17, но готовился развернуть экспозиции в новом здании – бывшем генерал-губернаторском дворце. Мамонтов работал над эскизами росписей для зала, исполнил графические работы для иллюстрирования экспозиции этнографического отдела. Темой его рисунков стала сибирская экзотика, населяющие край аборигены, типы разных народов. В историко-краеведческом музее хранится несколько рисунков того времени, датируемых 1923 годом: «Киргизы на охоте», «Невесты», «Могилы киргизов», «Кладовая киргизской юрты», (все – эскизы для больших живописных панно)[64], «Китаец», «Шведка», «Женщина из Нубии», «Индианка», «Одалиска» и пр.[65] В работе над рисунками Мамонтову помогали богато иллюстрированные фолианты из библиотеки Географического общества. Что же касается жизни алтайцев, то композиции на эти темы художник исполнил по личным впечатлениям, что, очевидно, и обеспечило им успех на выставке Большого Сибирского вечера, организованного Западно-Сибирским обществом краеведения, который проходил в драматическом театре. Выделяя среди других экспонентов Мамонтова, обозреватель газеты «Сибирский гудок» замечает: «Особенно хороши «Группа божков в сумерках», «Алтаец у брошенного костра в горах» и один из мотивов пляшущего у костра шамана». (Местонахождение этих работ неизвестно).[66]
Желанной для Николая Мамонтова стала поездка в Туркестан, куда он по заданию Западно-Сибирского краевого музея отправился летом 1923 года для сбора этнографического материала вместе со своим другом В. Уфимцевым.[67] «Нас давно тянул к себе этот экзотический знойный край», – писал Уфимцев.[68] «Каразин! Азия!» – восклицали они, сидя на крыше товарного вагона, везущего их в Ташкент.[69] Пейзаж, знакомый лишь по иллюстрациям художника Н. Каразина в книгах библиотеки Географического общества, лежал перед ними реальный – выжженный, желтый простор с синей каймой гор, опоясывающих горизонт.

Кривые узенькие улочки Самарканда, лабиринты базаров, величественные здания Регистана, мусульманские святыни Шахи-Зинда, местные жители, напоминающие персонажей восточных сказок – все было для них открытием. «Бесцветные халаты и чалмы на фоне розовой земли и голубых мавзолеев смешались в радужную пену, и я не могу решиться начать работать. Провожу дни на мягких коврах чайханы или на берегу арыка под тенью тута. Ночами из-под крыши айвана любуюсь до жути гигантскими тополями, вершины которых уходят к самым звездам», – писал Уфимцев поэту Г. Вяткину[70]. То же самое, быть может, писал и Мамонтов своим друзьям в Омск – Галине Хлебниковой, Жене Андреевой, Леониду Мартынову, Борису Жезлову. Вспоминая товарищей, поэт Жезлов, сам вскоре уехавший на гастроли с театральной труппой «Синяя блуза», сочинил грустный триолет:

 

Мамонтов, Уфимцев, Жезлов

Были веселой нелепой коммункой.

Соцветья неожиданных слов:

Мамонтов, Уфимцев, Жезлов.

Самые неожиданные рисунки,

Расстоянья над этим покров.

Мамонтов, Уфимцев, Жезлов

Были веселой нелепой коммункой.[71]

 

Средства на командировку от Западно-Сибирского краевого музея были ограничены, и поэтому намечавшаяся деятельность по сбору материалов Уфимцевым и Мамонтовым прекратилась. В Самарканде в поисках работы художники пришли в музей и вскоре были зачислены в комиссию по охране и реставрации памятников старины и искусства (Самкомстарис). Каждый имел свой архитектурный объект, свое задание, которое следовало выполнять тщательно, точно копируя абрис сооружения и причудливый орнамент, покрывающий его стены. Друзья подрабатывали также писанием вывесок для лавочников и даже организовали вечер футуристов, на котором читали Маяковского, Асеева и собственные стихи о солончаках и барханах, морских бескрайностях и своих восторгах[72].

Средняя Азия в какой-то мере определила судьбы друзей-художников. Уфимцев женился на сестре живописца А.В. Николаева и навсегда связал свою жизнь с Узбекистаном. Перемены ожидали и Мамонтова. Он стал частым гостем в семье Д.К. Степанова, заведующего секцией самаркандских художников, деликатного и тактичного человека.[73] Его жена Ромеа была итальянкой, в его доме звучала итальянская речь, велись разговоры о Вечном городе, волшебных мозаиках Равенны, одухотворенных образах Боттичелли...

Женившись на дочери Степанова, Мамонтов, очевидно, в конце 1924 года уезжает с семейством новых родственников в Италию.[74]

 

На «другой родине»

 

Ладья безвольная пристала

К костру неопалимых слав.

И, пениться струя устав,

У ног богини замолчала.

Легко и ало

Вонзилось жало

Твоих пленительных отрав.

Мих. Кузмин, «Италия».

 

Италия, где «искусство пускает ростки из каждого камня», была, без сомнения, самой притягательной страной для Мамонтова. Здесь бывали его поэтические кумиры Блок и Кузмин, сюда тянула потребность прикоснуться к святыням величественного искусства, почерпнуть в нем духовные силы. «Всякий русский художник имеет право хоть на несколько лет заткнуть себе уши от всего русского и увидеть свою другую родину – Европу, и Италию особенно», – убежден А. Блок.[75] В Италию съезжались туристы со всех концов света, в том числе и из России. Сюда ехала знать, интеллектуальная элита, рядовая интеллигенция, художники. В Италию в конце 19 – начале 20 века совершили «паломничество души» многие выдающиеся мастера: Врубель, Добужинский, Петров-Водкин, Кузнецов, Фальк.

Прерванные после Октябрьской революции торговые и культурные связи с Италией возобновились в 1924 году после установления дипломатических отношений с Советской республикой. Итальянское правительство передало полпреду СССР в Италии здание, а также имущество русского посольства в Риме. Над зданием посольства был поднят флаг СССР.

Точная дата приезда в Италию Степановых, а с ними и Николая Мамонтова неизвестна. Важный документ для ее определения – письмо Д. К. Степанова из итальянского городка Орвието своему другу – художнику А. Н. Исупову в Москву, датированное 5-м ноября 1925 года.[76] Некоторые детали в изложении письма, подробности быта позволяют предположить, что Степановы с Мамонтовым появились в Орвието летом 1925 года.[77] Возможно, перед Италией они заезжали в Ленинград и Париж.[78]

Из письма Д. К. Степанова становится известно о трудностях итальянского бытия первых месяцев пребывания в Орвието, о дороговизне жизни, о том, что «лира довольно туго достается».[79] Нетрудно догадаться, какие чувства испытал Мамонтов, оказавшийся в этом небольшом городе провинции Перуджия, живописно расположившемся на туфовой скале. Средневековые храмы, знаменитый беломраморный готический собор, украшенный фресками Фьезоле и Луки Синьорелли, музей этрусского и средневекового искусства, окрестности деревень и местечек близ города, где всюду по словам Петрова-Водкина рассыпаны «блестки великой эпохи», поразили воображение художника. Понятно поэтому замечание в письме Степанова, указывающее на известную паузу в творческом процессе своего зятя: «Ник принялся за работу и сделал интересную вещь».[80] Важно замечание Степанова в характеристике культурной атмосферы в Италии середины 1920-х годов: «Искусство здесь на мертвой точке: то, что было 20 лет тому назад – то сейчас».[81] Бедность художественной жизни Италии во время своего путешествия в начале века отмечали многие, в том числе и А. Блок: «Путешествие по стране, богатой прошлым и бедной настоящим – подобно нисхождению в дантовский ад. Из глубины обнаженных ущелий возникают бесконечные бледные образы, и языки синего пламени обжигают лицо...» И там же: «Жить в провинции невозможно, потому что там нет живого, потому что весь воздух как бы выпит мертвыми и по праву принадлежит им».[82]

В итальянском искусстве в 1910-е годы после футуризма усиливаются неоклассицистические тенденции. Их появление было связано с зарождавшимся националистическим культом «великой Италии» и призывами к воскрешению славы прошлого.[83] Ориентация на классику приняла официальный характер после прихода к власти Муссолини в 1922 году и установления в стране фашистской диктатуры. Неоклассицизм становится знамением времени. Он обращается к «вечным образам», стремится придать преходящим явлениям действительности смысл и характер «вечной» ценности и тем возвысить, приподнять настоящее и ввести его в круг «великих» явлений прошлого.[84] Часть художников в эти годы объединилась вокруг журнала «Валори пластичи», поднимавшем в своих публикациях вопрос о возврате к традициям итальянского искусства. Эта миланская группа художников превратилась в крупное течение, которое окончательно оформилось с названием «Новеченто» в 1926 году.[85] Следует отметить, что при Муссолини Италия не была пронизана страхом политического террора, а в области культуры государство ограничивалось лишь общими указами идеологического порядка и не затрагивало кухню художника.[86] В 1927 году в Италии был учрежден Национальный синдикат фашистского изобразительного искусства с центром в Риме и 18 отделениями в провинциях с целью поддержки художников. Поощрялось обращение к классике, но не преследовалось и свободное творчество, выражавшееся в следовании традициям экспрессионизма, фовизма, то есть западного модернизма. По меткому замечанию Петрова-Водкина: «От Франции... итальянцы брали свои новшества и вдохновение, чтоб отбрыкаться от гипноза собственных стариков».[87] И не только от Франции. Интересным в связи с этим кажется и замечание в письме Д. К. Степанова: «Востоком, кажется, здесь здорово интересуются, потому что многие для продажи пишут восток в Риме, ни разу не видевши его»[88].

Немногие сохранившиеся от итальянского периода произведения Мамонтова говорят о том, что тема Востока не оставляла художника на протяжении всех лет пребывания в Италии – с 1925 по 1931. Любовь к азиатским мотивам, зародившаяся в прииртышских степях и развитая на Алтае, поддержанная барнаульцами М. Курзиным и Е. Коровай, а затем приехавшим из Китая художником Б. Шаблем, усилившаяся во время работы в Западно-Сибирском краевом музее и, наконец, достигшая своего апогея в Самарканде, была естественным проявлением творческого лица художника в Италии.

Обращение к восточном теме, имевшее отчасти ностальгический оттенок, выражалось у Мамонтова не только в сюжетах и деталях композиции, но и в выборе средств выразительности. Свидетельством определенного противостояния официальной линии в искусстве и демонстрации своих эстетических привязанностей являются работы «Японская кукла» (1926, частное собрание, Саратов) и «Портрет неизвестной с японской куклой» (1927, художественно-мемориальный музей К.С. Петрова-Водкина, г. Хвалынск Саратовской обл.). Воспоминаниями о Самарканде навеяна композиция «Декоративный мотив» (1927, ОМИИ им. Врубеля) с окутанными зыбким маревом фигурами людей и верблюдов и голубыми куполами Шахи-Зинда. В жанровой сцене «Киргизы. Сибирь» (1929, частное собрание, Саратов), где родители и всадник благоговейно наблюдают за ребенком, играющим с рыжими лисятами, заметно «совмещение» азиатских мотивов и образов европейской живописи.

Любопытно, что и Мамонтова не забывали в Сибири. Когда в воскресный день 5 декабря 1926 года омское отделение Союза сибирских писателей собралось на очередное заседание в доме А. С. Сорокина, среди выступлений прозвучал и доклад Л. Мартынова «О творчестве художника Н. Мамонтова (литературная тема в живописи)».[89]

Значительная страница периода пребывания Мамонтова в Италии – обучение в академии Зигмунда Липиньского.[90] Здесь художник совершенствовал свой опыт в рисовании и живописи, полученный в частных студиях Е. Коровай в Барнауле и А. Клементьева в Омске. Признанный мастер неоклассицистических композиций, Липиньский ориентировал своих учеников на античное наследие и Ренессанс, вполне в русле официального направления в искусстве современной Италии. Очевидно, именно с занятиями в его академии связана работа по копированию картины Тициана «Наказание Амура» («Три грации») из галереи Боргезе (1927, частное собрание, СПб). Ко времени обучения в академии относится и «Автопортрет», написанный в Риме в 1927 году (ОМИИ им. Врубеля). Горделивый поворот головы, строгий и вдохновенный взгляд, белая блуза с черным бантом, подчеркивающим артистизм образа, выражают новое мироощущение художника. Заметно и стремление усилить сходство с Александром Блоком, любимым поэтом автора.

В русло художественных интересов Мамонтова вписываются «Портрет неизвестной с голубым веером» (1927, ОМИИ им. Врубеля) и «Портрет неизвестной в белой горжетке» (1927, ОМИИ им. Врубеля), отмеченные печатью тайны, недосказанности и непременными для многих портретов художника чертами театрализации.

Интересна каждая деталь итальянского периода Н. Мамонтова и среди них такая: в 1927 году, живя во Флоренции, он обращался в посольство СССР с просьбой оказать ему содействие в прибытии из Генуи в Одессу.[91] Возможно, такое желание объяснялось ностальгией. Тем не менее он задержится в Италии еще на четыре года, активно участвуя в художественной жизни итальянской столицы.

Об участии Мамонтова в выставках рассказывают ярлыки и наклейки на оборотных сторонах произведений художника. Живя в Риме (в 1928 году на улице Бабуино[92]; в 1931 – на улице Юлия Цезаря[93]), Мамонтов входил в выставочное объединение «Патта» («Пламя»), которое располагалось в палаццо Аугустео, и принимал участие в групповых и персональных выставках. Так, в 1929 году художник экспонировал на выставке «Натта» композицию «Декоративный мотив» (1927, ОМИИ им. Врубеля), жанровую сцену «Киргизы. Сибирь» (1929, частное собрание, Саратов), исполненную экспрессии картину «Коррида» (1929, Саратовский художественный музей им. А. Н. Радищева). На персональной выставке в Риме в 1930 году художник показывал «Сказку», на которой чудовище о трех головах преследует юношей и повергает их на землю (1930, частное собрание, Саратов). Картины «Араб», «Туркестанский всадник», «Шехеразада»[94], «Волынщики» экспонировались на 1-ой Международной выставке колониального искусства, подготовленной и организованной Независимым обществом Триполитанской ярмарки (октябрь-декабрь 1931 года во Дворце выставок на Национальной улице). Имя Мамонтова встречается и среди участников региональной выставки, проходившей, очевидно, в конце 1920-х годов, на которой Мамонтов представил «африканское искусство».[95] Возможно, в ее экспозиции была представлена декоративная работа «Кукла» (1928, частное собрание, Омск). Согласно сведениям автобиографии, Николай Андреевич оформлял советские павильоны для Всемирной выставки декоративного искусства в Милане в 1930 году, на которой советский раздел был посвящен теме «Искусство в рабочем быту».[96] Этот факт подтверждается и удостоверением, выданным Мамонтову Обществом культурных связей между СССР и заграницей (ВОКС) 4 июля 1930 года.[97] Представительница БОКС в Италии А.С. Курская, жена посла СССР, известного политического деятеля Д.И. Курского, оказывала Мамонтову всяческую поддержку.

Участие в выставках и разнообразная творческая работа проходили у художника наряду с обучением в академии Липиньского, которую он окончил в 1930 году. Красноречива запись в аттестате, полученном Н.А. Мамонтовым по окончании обучения: «Господин Никола Мамонтов посещал мою академию с октября 1926 года до середины мая 1930 г. С прилежностью и усердием вместе с огромными способностями он получил отличные результаты в своих произведениях. Профессор Липиньский. Рим. Май. 1930».[98]

«Итальянские» произведения Н. А. Мамонтова написаны большей частью по воображению. Вследствие этого может сложиться ошибочное представление о том, что художник остался равнодушным к увиденному в Италии, будь то художественные или исторические памятники или быт местных жителей. В архиве художника было очень много рисунков и набросков, которые сам Николай Андреевич бережно хранил. Но после его смерти в 1964 году, а затем и кончины его родственников, альбомы с рисунками пропали. Три уцелевших рисунка итальянского периода: «Антилопа» (1930), «Мужская голова. Триполи» (1930), «Триполитанские проститутки» (1931, все из собрания ОМИИ им. Врубеля) говорят о том, что их автор бывал на севере Ливии, в то время итальянской колонии, в столице исторической провинции Триполитании на берегу Средиземного моря – Триполи. С 1923 года в период оккупации Италией прибрежных районов Ливии в Триполи строились современные кварталы, создавшие «Новый город», но Мамонтова, безусловно, интересовала прежде всего история – античные руины с остатками стен римского и византийского времени, триумфальная арка Марка Аврелия, живописные развалины храма. Его внимание, без сомнения, привлек и так похожий на Самарканд «старый город» с узкими улочками, домами с плоскими крышами, мечетями с декором из резного стука и полихромной майолики. Может быть, его «Шехеразада» (1931, частное собрание, г. Хвалынск Саратовской обл.) написана под впечатлением посещения

Триполи, где художника восхитили яркие ливийские ковры с геометрическим узором, где кварталы «старого города» напомнили волшебные арабские сказки.

Некоторые работы 1930-х годов говорят о том, что художник испытал влияние направления «новеченто» с его отвлеченной аллегоричностью и эклектическим соединением принципов старого академизма с современными приемами. Таков портрет «Черная Мария» (1931, художественно-мемориальный музей К.С. Петрова-Водкина, г. Хвалынск Саратовской обл.), где в статичной фронтальной позе изображена молодая красивая женщина с маской в руке. Таинственный смысл образа призван выразить и театральный жест ее левой руки в черной перчатке. Не без воздействия работы Г. Климта «Три возраста» (1908, Национальная галерея современного искусства, Рим) исполнена художником композиция, изображающая женщину с ребенком и старуху за ее спиной (1931-1935, частное собрание, СПб). В этой работе более, чем в других, заметны результаты обучения в студии Зигмунда Липиньского, придававшего большое значение освоению наследия старых мастеров. Направление «новеченто» проявляет себя в академической трактовке сцены, ее мистическом звучании, «фресковом» цветовом решении.

Когда художнику было трудно, он обращался в консульский отдел посольства СССР в Италии. «Согласно имеющимся в Архиве внешней политики Российской Федерации документам, все обращения Н.А. Мамонтова встречали в консульском отделе в Риме сочувствие и понимание».[99] Такое отношение к Николаю Андреевичу объясняется прежде всего свойствами личности посла СССР в Италии Д.И. Курского, высокообразованного и интеллигентного человека, и его жены А.С. Курской. Ее воспоминания проливают свет на жизнь «нашей советской колонии», к которой принадлежал и Мамонтов.[100] Дом Курских в Риме отличался особым гостеприимством. Частым гостем, очевидно, был здесь и Николай Андреевич, особенно в те дни, когда из России приезжали в Италию интересные, выдающиеся люди. У Курских могло произойти и знакомство с А. М. Горьким во время его приезда в 1929 году, когда он остановился в доме полпреда на пути в Неаполь. «Если речь заходила о возвращении на родину, – вспоминал позднее художник, – Горький со своим неизменным нижегородским оканьем останавливал: «Погодите, не торопитесь, там надо еще во многом разобраться».[101]

Но Мамонтов не собирался оставаться за границей. Его желание вернуться в Россию усиливали разнообразные события из круга советско-итальянских связей: прибытие в феврале 1929 года ледокола «Красин», спасшего экспедицию итальянца Нобиле, громкая, вылившаяся в настоящий народный праздник встреча в июле этого же года советского летчика Громова, великолепные выставки советских художников, восхищавших зрителей своим мастерством. Оказывали свое воздействие настроения Анны Сергеевны Курской, члена партии с 1905 года, убежденной в превосходстве советской России над странами капитала и тем более над фашистской Италией. Не пришелся сибиряку климат – римский сирокко – влажный и душный воздух жаркого лета. Да и просто томила тоска по родине, где остались мать с младшими братьями и сестренками, друзья его юности...

В 1932 году Мамонтов вернулся в Россию.[102] Вернулся один, без семьи. Но своих картин и рисунков не оставил, перевозя их затем с собою из города в город, где приходилось бывать. Италия помнилась. Годы, проведенные на «другой родине», дали художнику возможность духовного обогащения и профессионального роста. До конца дней образы Италии питали фантазию мастера, продолжавшего привычно подписывать свои работы по-итальянски.

 

Возвращение в Россию, или пора скитаний

 

Да. Нас года не изменили.

Живем и дышим как тогда.

И, вспоминая, сохранили

Те баснословные года...

А Блок, 1906

 

Мамонтов вернулся в Россию в самый разгар очередной партийной кампании: постановлением ЦК ВКП (б) от 23 апреля 1932 года были ликвидированы литературно-художественные организации с целью сплочения творческой интеллигенции вокруг задач социалистического строительства.[103] Оказавшись в Москве, художник понял, что пришелся не ко двору. Привыкший за семь лет жизни в Италии к свободному выбору тем и решений, он не вписался в рамки норм официального искусства.

Ранимый и, как всякий художник, ищущий признания, Николай Андреевич чувствовал в Москве свое одиночество, болезненно реагируя на отношение к себе и своему искусству. Можно предположить, что в столице он встретил друга своей озорной омской юности Бориса Шабля-Табулевича, с которым в мае двадцать первого года открывали выставку «Червонной тройки». Шабль-Табулевич работал в это время в мастерской Осмеркина, успешно участвовал на выставках, экспонируя индустриальные пейзажи. Пути художников явно разошлись. Теперь их объединяли только воспоминания. Может быть, тогда и стало известно Уфимцеву, что Мамонтов вернулся. «Говорят, его видели в Москве. Он шел опустившийся и растерянный. Видно, жизнь его в Италии не была удачливой», – напишет он в мемуарах.[104] Может быть, Уфимцеву и самому пришлось увидеть Мамонтова в столице, но причастность к нему, непризнанному, да еще к тому же побывавшему за границей, не одобрялась, и потому удобнее было сказать о нем так отстраненно.

Одиночество влечет его на родину, в Омск. Известно, что в 1933-м году он приехал в родной город, где жили его мать, братья и сестры.[105] Товарищей своей юности Мамонтов не застал, все они разъехались по разным городам. Леонид Мартынов отбывал срок в вологодской ссылке... Дав волю воображению, можно предположить, что он заглянул к вдове Антона Сорокина, узнал, что Валентина Михайловна по-прежнему хранит его ранние работы, приобретенные когда-то Антоном Семеновичем для будущей галереи.[106]

В Омске Мамонтов встретился с Галиной Хлебниковой, которой весной 1923 года, еще до отъезда в Самарканд, посылал букеты, а затем писал письма из Рима. Он подарил ей картину «Жар-Птица», где изобразил ее в виде прекрасной сказочной птицы, а себя перед ней коленопреклоненным. «Как Ник любил эту картину! Как бережно он ее привез!! И как грустно все получилось. С тех пор я ничего не знаю о нем», – читаем в одном из написанных на склоне лет писем Галины Арсеньевны.[107]

Вернувшись в Москву, Мамонтов перебивался случайными заработками. Из автобиографии известно, что он работал художником в музее политкаторжан, писал портреты вождей по заказам московского горкома ИЗО, исполнял должность художника-реставратора во «Всекохудожнике», иллюстрировал детские книги.[108] Составитель справочника московских художников А. В. Григорьев не оставил без внимания Мамонтова. В словнике 1936 года отмечается, что Н. А. Мамонтов – живописец с 1917 года, участник провинциальных выставок. О пребывании в Италии предусмотрительно умалчивается. Сообщается адрес, по которому Мамонтов снимал квартиру: Динамовская улица, 24, квартира 5.[109] Не сохранившийся до наших дней дом стоял в живописном месте на окраине столицы, близ Новоспасского монастыря, рядом с церковью Сорока мучеников.

Видимо, к этому времени Николай Андреевич женился. «Женщина с золотым сердцем», – называла его жену Ольгу сестра художника Татьяна Андреевна. Портретное изображение Ольги мы видим на картине «Три возраста» (1931–1935, частное собрание, СПб). Надпись на итальянском языке в левом нижнем углу: 1931, Roma-1935 Mosca может говорить о том, что из Италии художник привез картину незавершенной, а в Москве после встречи с Ольгой вновь обратился к композиции, придав ее черты молодой женщине в розовом платье с младенцем на руках.

Ольга была заботливым человеком, помогавшим Николаю Андреевичу, далекому от обыденных проблем, жить и творчески работать. Возможно, она убедила художника уехать на Кавказ для лечения сердца. «Будучи от рождения с пороком сердца, приехал по совету врачей в Пятигорск и лечился в Кисловодске», – пишет в автобиографии Мамонтов.[110] Шел 1936-й год, когда над художественной братией стали сгущаться тучи. В первые месяцы 1936 года «Правда», «Комсомольская правда» и «Литературная газета» опубликовали ряд статей, направленных против формализма и натурализма в искусстве. Одна из первых публикаций в газете «Правда» называлась «О художниках-пачкунах» и выявляла «серьезные идейно-художественные ошибки» в творчестве ряда мастеров. Отъезд из столицы в курортные места, к тому же напоминавшие Италию, был как нельзя кстати. Здесь Мамонтов выполнял заказы по оформлению новых санаториев[111] и продолжал много рисовать и работать над живописными полотнами. К этому периоду относится «Портрет жены» (1937, ОМИИ им. Врубеля). Написанный на фоне осеннего южного пейзажа, очевидно, на одном из небольших кавказских курортов, он отражает счастливое состояние души автора портрета и его модели. Ласковое солнце освещает красивое лицо Ольги, безмятежная улыбка играет на ее губах, легкий ветерок треплет золотистые кудри и воротник светлого плаща. В композиции и нарядных аксессуарах – бант с брошью, синяя шляпа с широкими полями – прослеживается неоклассицистическая традиция парадного портрета. Эти академические ориентиры объясняются прежде всего опытом обучения в школе З. Липиньского и влиянием общего направления итальянского искусства начала тридцатых годов.

Портрет в творчестве Мамонтова, писавшего свои картины по воображению, являлся тем жанром, который связывал его с реальной действительностью. Убедительна в этом отношении серия графических портретов в альбоме 1937 года.[112] На исполненных в Пятигорске портретах предстает круг людей, близких художнику или его знакомых: Ольга, ее подруги, сослуживцы, соседи. К доброжелательному и общительному Николаю Андреевичу окружающие тянулись и охотно ему позировали. В рисунках и набросках из альбома живет ощущение времени. Оно проявляется не только в элементах внешнего облика изображенных – ватниках, беретах, клетчатых кепках, шлемах, но и в их характерах с подчеркнутыми художником открытостью, серьезностью и целомудрием. Рисунки замечательны свободой исполнения, разнообразием технических приемов в передаче состояния модели. Уверенная линия и сочный штрих сочетаются с одновременной проработкой объемов мягкими растушевками, уточняющими и подчеркивающими форму. Особой бережностью трактовки с преобладанием мягких линий и едва заметных растушевок отличаются карандашные портреты жены художника Ольги – молодой женщины с тонкими чертами лица и спокойным, внимательным взглядом.

Условно-театральное начало, свойственное живописи и графике Мамонтова в молодые годы, проявилось в конце тридцатых годов в увлечении темой цирка – искусства, далекого от прозы жизни, а следовательно, интересного для художника. Свето-цветовые эффекты, накал эмоций, вечное ощущение праздника, контрасты веселого и трагического завораживали Мамонтова. Атмосфера цирка уводила в мир иллюзии, красоты и волшебства, помогала подняться над обыденным. Персонажами картин мастера становятся акробатки, гимнастки, наездницы, укротители хищников, клоуны («Цирковая артистка и клоун», «Гимнастка, гитарист и клоун» – обе – в частном собрании, СПб; «Цирк», 1939. Частное собрание, Омск). Вольно или невольно в некоторых работах цирковой серии в формах символического гротеска отражалась действительность. Характерна в этом отношении картина «Цирк», где отважной укротительнице львов, напряженно выполняющей свои опасные трюки, противопоставлена публика – мрачные, тупые лица-маски, предвкушающие кровавую драму.

Выбор сюжетов и мотивов, а также живописно-пластическая форма мышления художника в 1930-1950-е годы сближают его творчество с русскими и зарубежными символистами. Этой особенностью характеризовалось раннее творчество Мамонтова и его итальянский период, два последующие десятилетия также не стали исключением. Воображение художника по-прежнему занимают далекие от реальности темы, мотивы недосказанности, мечты, сна, которые он решает средствами выразительности из арсенала символистов – тающими, едва намеченными контурами, светящимися проемами и как бы излучающими свет формами. Рисунок в таких произведениях почти отсутствует, и живопись напоминает прозрачный туман, окутывающий предметы и фигуры персонажей. Таковы произведения «В гроте» (частное собрание, Саратов), «Жанровая сцена с петухом» (1940, ОМИИ им. Врубеля), «Пан на берегу реки» (1951, ОМИИ им. Врубеля).

«Жанровая сцена с петухом» композиционно близка картине П. Филонова «Пир королей» (1912, ГРМ). Сюжет ее также неясен. За вытянутым по диагонали столом сидят скучающие дамы, перед которыми поет и пляшет шут, чернокожая служанка несет к столу живого петуха, возвещающего рассвет. Призрачность происходящего передана брезжущим светом предутренних сумерек, бледным свечением лиц и обнаженных плеч женщин, едва обозначенными фигурами короля и королевы в конце стола. «Перед обществом скучных дам не разменивайся, поэт», – неожиданно приходят на память строки юношеского стихотворения Леонида Мартынова «Зацелованный футурист». Не себя ли изобразил художник в роли паяца, балансирующего на узкой красной площадке тумбы, самозабвенно поющего для засыпающих гостей? Нет, он поет не для них. Он счастлив возможностью петь свою песню, пусть и не получая за это наград и признания...

Лубочная упрощенность и наивность отличает многие работы этого периода. В таком обращении к истокам народного творчества и эстетизации примитива можно заметить близость художника традициям русского искусства начала XX века. Тема военных событий своеобразно отражена в картине «Хан Батый» (ОМИИ им. Врубеля). Она написана в 1943 году, когда Мамонтов в связи с началом войны был назначен на должность художника в Агитпункт при военном коменданте станции Ковров.[113] Художник взял за основу известную средневековую китайскую гравюру, изображающую великого монгольского полководца. Сохранив особенности внешнего облика и характерного костюма, автор посадил знаменитого завоевателя на вздыбленного коня, косящего черным глазом на зрителя. Приемы западноевропейского репрезентативного конного портрета 17 века иронично соединились с традициями народной картинки.

Древнегреческие мотивы и сюжеты тоже перефразируются художником на язык городской низовой культуры, теряя при этом традиционно академическую трактовку и холодность («Тритон и нереида», 1945; «Суд Париса», 1947; «Пигмалион», 1955; все – из ОМИИ им. Врубеля). Художник, без сомнения, испытал очарование модными в интерьерах простых горожан 30-40-х годов настенными коврами с русалками и лебедями, которые долгое время были «полпредами неформального, имеющего вход в каждый дом и доступного всем искусства».[114]

В конце 1949 года после смерти жены Мамонтов переезжает в Саратов, где жила его сестра Татьяна Андреевна. Жизнерадостная, отзывчивая, именно она в трудные минуты поддерживала брата. Богатый культурными традициями город на Волге не был ему чужим: здесь прошло детство его поэтического кумира Михаила Кузмина и развивалось творчество художников «Голубой розы», здесь до революции преподавал в художественном училище А. О. Никулин, на занятиях которого он бывал в барнаульской студии в двадцатые годы. В Саратове учился – и теперь юридический институт носит его имя – полпред России в Италии Д.И. Курский, в доме которого так тепло принимали когда-то Мамонтова.

В Саратове Николай Андреевич держался в стороне от Союза художников, не участвовал на выставках и, возможно, был объектом надзора со стороны контролирующих органов, разделив тем самым судьбу саратовского художника Н.М. Гущина, который тоже жил за границей, а вернувшись в Россию, оказался в составе деятелей культуры «невидимого эшелона». Чтобы понять настроения Мамонтова в Саратове, его замкнутость, вспомним и местного художника И.Н. Щеглова, арестованного в начале 1951 года за «антисоветскую агитацию».[115]

Устроившись с помощью своего родственника В.Л. Войницкого (мужа сестры) на должность ассистента кафедры «Начертательной геометрии и черчения» в Саратовский автодорожный институт[116], Мамонтов не оставлял кисти. Писал портреты знакомых, близких, по-прежнему обращался к литературным образам, исполняя бесхитростные бытовые сценки, покоряющие своим простодушием и мягкой реалистической живописной манерой («Рассказ старого моржа», 1964, ОМИИ им. Врубеля; «Девушка с коромыслом», 1950-1951, частное собрание, Саратов; «Дедушка с внуком в ночном (Розовый жеребенок)», 1950, частное собрание, СПб).

Особняком стоит работа этого периода «Мясник» (1955, ОМИИ им. Врубеля). Для Мамонтова, человека доброжелательного, веселого, пребывающего в мире своих фантазий и художественных образов, обращение к подобному сюжету необычно, как, впрочем, необычен он и для официального советского искусства, где сатира и гротеск были введены в четкие рамки специальных изданий или газетной карикатуры. Но и Мамонтов испытал на себе напор агрессивного социального контекста: отзвуки недавних репрессий в «Мяснике» очевидны. Звероподобный, с мощными челюстями и здоровым оскалом, имитирующем приветливую улыбку, владелец лавки приглашает покупателей за товаром. Шапка-ушанка, не оставляющая сомнений в российском происхождении хозяина, образует подобие не то ослиных ушей, не то рогов, отливающих металлическим блеском. Высоко закатанные рукава, кожаные ремни-нарукавники, тяжелые кулаки, топор на переднем плане усиливают выразительность образа. С ним контрастируют головы его жертв, написанные с нежностью, присущей вообще художнику в изображении «братьев наших меньших». Живое око убитого теленка выступает здесь как обозначение души и вызывает в памяти композиции французского символиста Одилона Редона.

Вечная тоска по иным берегам выразилась в конце 1950-х годов в серии работ на полинезийские темы, где туземные девы отчасти напоминают персонажей Поля Гогена. Палитра художника отличается в них пестротой, а рисунок становится вялым. Отсутствие выставочного опыта, оторванность от творческого общения с единомышленниками сыграли не лучшую роль в эволюции художника. К концу жизни он писал на чем придется: на куске кумача, оставшегося от праздничных демонстраций, на фрагменте заказного портрета вождя, на оборотах исполненных ранее картин.

Известный психиатр, профессор А.Л. Гамбург, помогавший Мамонтову справиться с состоянием депрессии и вследствие этого влечением к вину, вспоминает: «Николай Андреевич снимал угол у какой-то старушки на окраине города за вокзалом.[117] Быт его отличался крайней скромностью. Он часто бывал у меня на квартире, исполнил по моей просьбе портрет отца и дочери. Своей внешностью, поведением, манерой говорить производил впечатление образованного, благородного и весьма деликатного человека. Он был одинок, и это усугубляло настроение подавленности в последние годы его жизни».[118]

Похоронили Николая Андреевича на старинном Воскресенском кладбище.[119] Над его могилой стоит классической формы стела из черного камня, на полированной поверхности которого ясно читаются надпись и рельефный портрет. Бронзовую голову художника-сибиряка обрамляют внизу мягкие хвойные веточки. Надпись «художник» на камне, выбитая, может быть, по просьбе самого Мамонтова перед кончиной или по инициативе его заботливой сестры Татьяны Андреевны, говорит о том, что Николай Андреевич до конца дней ощущал свою причастность к высокому искусству, хотя не был членом творческого коллектива, где положено было ходить строем и петь хором. После смерти Мамонтова его многочисленные картины и рисунки, привезенные еще из Италии, хранились в квартире его сестры на Соляной улице, 31. С уходом ее из жизни в 1968 году, а затем ее мужа В.Л. Войницкого в 1979, картины разобрали местные музеи[120], но, главным образом, соседи, знакомые и заинтересованные люди. Часть живописной коллекции увез в г. Пушкин под Ленинградом брат художника П.Я. Протопопов.[121]

Живописные и графические работы, хранившиеся у частных владельцев, удалось с помощью местных благотворителей приобрести для Омского музея изобразительных искусств им. М. А. Врубеля. В 1997 году большую коллекцию картин Мамонтова подарил музею саратовский художник и реставратор В. А. Солянов. Благодаря этому творчество художника начала 1920-х годов, отраженное в коллекции его работ из Омского историко-краеведческого музея, получило свое зримое продолжение в произведениях последующих десятилетий.

Спустя семьдесят лет после проведенной в 1923 году в Омске (совместно с В. Уфимцевым) выставки Мамонтова, омичи вновь увидели произведения художника-земляка на выставке «Возвращая забытое…», организованной в ноябре 1995 года в рамках Второй всероссийской научной конференции «Культура и интеллигенция России в эпоху модернизаций (ХVIII-ХХ вв.)», а также на ретроспективной выставке в «Омскпромстройбанке» в декабре 1996 года. Дополненные архивными материалами, книгами, каталогами, фотографиями, эти экспозиции открыли для зрителя неизвестные ранее страницы жизни мастера.

Беспокоит и требует участия реставраторов состояние сохранности произведений, переживших вместе с их автором драматические жизненные перипетии. Подвергавшиеся многочисленным транспортировкам, хранившиеся (часто без подрамников) в далеких от музейных требований условиях, исполненные на различной нетрадиционной основе, а также на оборотной стороне написанных ранее картин, – они создают сложные проблемы для реставраторов.

Охватывая общую панораму деятельности художника, убеждаешься в том, что при различии образного решения той или иной темы постоянным у него остается следование избранной еще в молодые, омские годы романтической линии. Одинокий мечтатель, влекомый «очарованной далью», Мамонтов на протяжении всей творческой жизни обращался к искусству ушедших эпох, мифологии, фольклору, поэзии символистов. Живописное наследие художника расширяет границы хронологических рамок так называемого альтернативного, «другого» искусства, условно исчисляемых в нашем искусствоведении с конца 1950-х годов.[122] Свободное, ничем не стесненное творчество мастера, столь отличное от искусства его официально признанных современников, является частью единого историко-художественного процесса в отечественной культуре.

 

Даты жизни и творчества Н. А. Мамонтова

 

1898 3/15 февраля родился в Омске.

1910-е Семья переезжает в Барнаул. Здесь будущий художник оканчивает 4-х классное училище и поступает в Техническое училище.

1917-1918 Посещает студию Е. Коровай в Барнауле.

1918 Мобилизован в армию.

1919 В Омске посещает студию А. Клементьева, участвует в Третьей весенней выставке «Общества художников и любителей изящных искусств Степного края» и на выставке студии 5-й Армии. Знакомство с В. Троновым, Б. Шаблем-Табулевичем, В. Уфимцевым, А. Сорокиным, Л. Мартыновым.

1920 Инструктор секции искусств Омского губернского отдела народного образования. В марте работает под руководством скульптора И. Шадра над памятником Борцам революции. В апреле едет в Барнаул, где посещает студию Е. Коровай.

1921 Вместе с Б. Шаблем-Табулевичем и В. Уфимцевым организует выставку «Червонная тройка», вокруг которой объединяются молодые представители омской культуры. Член Омской артели поэтов и писателей. Возможно, в конце года едет в Москву.

1922 Участвует во второй выставке «Червонной тройки» (январь). Весной (в мае) возвращается из Москвы. Вместе с В. Уфимцевым организует две выставки живописных и графических работ. Посещает заседания Артели поэтов и писателей. Дружба с Е. Андреевой.

1923 Работает художником в Западно-Сибирском краевом музее, занимается подготовкой экспозиции этнографического отдела. Знакомство с Г. Хлебниковой. В июле едет с В. Уфимцевым в Туркестан для сбора этнографических материалов и выполнения эскизных набросков с мандатом Западно-Сибирского краевого музея.

1924 В Самарканде работает в комиссии по охране памятников старины и искусства («Самкомстарис») с В. Уфимцевым. В мае женится на дочери Д. К. Степанова, председателя секции самаркандских художников. Уезжает в Италию.

1925 Живет в Орвието.

1926 Поступает учиться в академию З. Липиньского в Риме.

1929 Участвует в выставке «Патта» («Пламя») с С. фон Баумгартеном во Дворце Аугустео в Риме.

1930 Оканчивает академию З. Липиньского. Оформляет советские павильоны для всемирной выставки декоративного искусства в Милане. Организует персональную выставку в палаццо Аугустео в Риме.

1931 Участвует в 1-й Международной выставке колониального искусства, организованной Независимым обществом Триполитанской ярмарки.

1932 Возвращается в Россию. Живет в Москве.

1933 Приезжает в Омск, где живут его мать, младшие сестры и братья. Встречается с Г. Хлебниковой.

В сентябре присутствует на Первой всесоюзной ядерной конференции (Ленинград) и делает зарисовки-шаржи на её участников.

1934-1936 Живет в Москве. Работает в музее политкаторжан, во «Всекохудожнике» художником-реставратором. Пишет портреты вождей по заказам Московского

Горкома ИЗО. Работает по заказам издательств.

1936-1941 Оформляет санатории в Пятигорске.

1941-1945 С мая по октябрь 1941 художник-декоратор в драматическом театре Владимира. С декабря 1941 – художник в Агитпункте при Военном коменданте станции Ковров.

1945-1946 Художник в трудовой воспитательной колонии УМВД в Покрове.

1946-1948 В Москве работает художником в Доме культуры им. Горького, в «Художпромсоюзе», художественной мастерской при Ремстройконторе.

1949-1964 После смерти жены приезжает по совету сестры в Саратов, работает в должности ассистента на кафедре начертательной геометрии автодорожного института, с 1955 – на кафедре архитектуры.

1964 Умер 25 марта в Саратове. Похоронен на Воскресенском кладбище.

 

БИБЛИОГРАФИЯ

 

1. Третья весенняя выставка Общества художников и любителей изящных искусств Степного края. Апрель 1919 г. Каталог. Омск, 1919. С. 3, 6.

2. В. Е. К. /Каменев В. Е. /. Несколько слов по поводу омской «Червонной тройки» (футуристов) в клубе Троцкого. – Советская Сибирь. 1921, 28 мая.

3. Хроника. Художественная выставка левых. – Рабочий путь. 1922, 6 янв.

4. Хроника. В литературной артели. – Рабочий путь. 1922, 13 мая

5. Хроника. Художественная выставка. – Рабочий путь. 24 мая

6. Хроника. Выставка картин. – Рабочий путь. 27 мая

7. Вяткин Г. Две выставки. – Рабочий путь. 1922, 7 июня

8. Хроника. Выступления группы поэтов. – Рабочий путь. 1922, 17 июня

9. В Ленинске. Художественные выставки. – Рабочий путь. 1922, 25 июня

10. Вяткин Г. Изобразительное искусство и литература в Омске в 1922 году (обзор). – Рабочий путь. 1923, 1 янв.

11. Коклэн. В Гостеатре. Большой Сибирский вечер. – Сибирский гудок. 1923, 21 марта

12. У Сибирских писателей. – Рабочий путь. 1926, 12 дек.

13. Художник-живописец Борис Сергеевич Шабль-Табулевич. Выставка в клубе им. Авиахима. М., 1934. С. 4

14. Уфимцев В. И. Говоря о себе. М., 1973. С. 27, 28, 32, 42, 48, 51, 53, 54.

15. Муратов П. Д. Художественная жизнь Сибири 1920-х годов. Л., 1974. С. 47–48, 136.

16. Мартынов Л. Н. Черты сходства. М., 1982. С. 41, 139

17. Снитко Л. И. Первые художники Алтая. Л., 1983. С. 18, 27, 39, 146.

18. Мартынов Л. Н. Воздушные фрегаты. Омск. 1985. С. 99, 103, 104, 106, 253, 254, 255, 259.

19. Шепелева В. Б. Архивные странички. – Вестник культуры. 1991, №1. С. 6

20. Макишева И. С. «Пролетариат вас не поймет!» – Вечерний Омск. 1993, 12 авг.

21. Еременко Т. В. Танец на бумаге. – Вечерний Омск. 1993, 30 дек.

22. Северюхин Д. Я., Лейкинд О. Д. Художники русской эмиграции. Биографический словарь. СПб, 1994. С. 312.

23. Девятьярова И. Г. «И вижу берег очарованный...» – Вечерний Омск. 1994, 24 авг.

24. Еременко Т. В. Список работ

В. Уфимцева и Н. Мамонтова в ОГИК музее. – ОГИК музей. Материалы по итогам научных исследований. На правах рукописи. 1994.

25. Капитан воздушных фрегатов. К 90-летию со дня рождения Л. Н. Мартынова. Сост. И. Г. Девятьярова. Омск, 1995. С. 8, 38, 39, 43, 44, 54, 56, 58.

26. Девятьярова И. Г. Из воспоминаний о художнике Мамонтове. – Капля. 1995, №1. С. 81-108.

27. Девятьярова И. Г. Дом-музей поэта Л. Н. Мартынова в Омске. К проблеме создания мемориальной экспозиции. – Памятники истории и культуры Сибири. Тезисы докладов и сообщений Всероссийской научно-практической конференции. Омск, 1995. С. 86-89.

28. Девятьярова И. Г. Наследие художника Н. А. Мамонтова: к вопросу о невостребованном искусстве. – Культура и интеллигенция России в эпоху модернизаций. Материалы Второй Всероссийской научной конференции. Том 1. Омск. 1995. С. 130– 132.

29. Культура и интеллигенция России в эпоху модернизаций... Каталог-путеводитель выставки «Возвращая забытое...» (Из невостребованного культурного наследия). Омск, 1995.

30. Хроника. Впервые покажут. – Ореол-экспресс. 1995, 30 нояб.

31. Фомин А. Николай Мамонтов. Жизнь после смерти. – Четверг, 1995, 7 дек.

32. Музей не только возвращает, но и воскрешает. – Новое обозрение. 1995, 6–12 дек. (№ 47). С. З.

33. Фомин А. Второе рождение Николая Мамонтова. – Молодой сибиряк. 1995, 9 дек.

34. Выставка-сенсация. Омская правда. 1995, 7 дек.

35. Мороченко Н. П. История одного архива. – Иртыш. Омск. 1995. №1. С. 206-221.

36. Девятьярова И. Г. Возвращение из тумана забвения. – Вечерний Омск. 1995, 21 дек.

37. Девятьярова И. Г. К вопросу о взаимодействии культурных традиций в творчестве художника Н. А. Мамонтова. – Врата в будущее. Материалы научно-практической конференции, посвященной 280-летию г. Омска и 70-летию пребывания в Омске Трансгималайской экспедиции Рерихов. Омск, 1996. С. 13

38. Девятьярова И. Г. Художник Н. А. Мамонтов. Материалы к биографии. – Известия ОГИК музея. Омск, 1996, № 4. С. 217-223.

39. Лелякина Т.А. «Не нашего засола огурец». Почему забыли художника Мамонтова. – Омская правда. 1996, 4 янв.

40. Девятьярова И.Г. Второе рождение Николая Мамонтова. – Новое обозрение. 1996, 4 сент.

41. Селиванова Н. Город, в который хочется вернуться. – Культура. 1996, 26 окт. С. 7

42. Максимова Л. У Сибири есть своя корона. – Вечерний Омск. 1996, 17 авг.

43. Ложникова О. Прощай, «Баг-Бир...» – Омская правда. 1996, 20 авг.

44. Девятьярова И.Г. Продолжение легенды. – Культура. 1996, 30 нояб.

45. Еременко Т.В. Неосуществленный проект по живописному оформлению Западно-Сибирского Краевого музея. Эскизы росписей Н. А. Мамонтова. 1922-1923 гг. (Из фондов ОГИК музея). – Материалы отчетной научно-практической конференции ОГИК музея. На правах рукописи. Омск. 1996. С. 187-189.

46. Володина А. Мы выбираем, нас выбирают. – Ритмы РОСАРа. 1997, № 1.

47. Еременко Т.В. Ранняя живопись B. Уфимцева и Н. Мамонтова в собрании ОГИК музея. – Известия ОГИК музея. Омск. 1997. С. 104-110.

48. Девятьярова И.Г. Романтик Ник и барон фон Трон. – Омская муза. 1997, янв. – февр. С. 16.

49. Девятьярова И.Г. Из ватаги омских озорников. (О друге юности Мартынова художнике Николае Мамонтове). – Сын Гипербореи. Книга о поэте. Отв. ред. C.Н. Поварцов. Омск, 1997. С. 130-147.

 

ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ:

 

АВП РФ – Архив внешней политики Российской Федерации

ВОКС – Всесоюзное общество культурных связей с заграницей

ВХУТЕИН – Высший государственный Художественно-технический институт в Петрограде

ВХУТЕМАС – Высшие государственные Художественно-технические мастерские в Москве и Петрограде

ГАОО – Государственный архив Омской области

ГОИЛ музей – Государственный объединенный исторический и литературный музей

ГРМ – Государственный Русский музей

ГТГ – Государственная Третьяковская галерея

МОЖ – Музей омских железнодорожников

ОГИК музей – Омский государственный историко-краеведческий музей

ОМИИ им. Врубеля – Омский музей изобразительных искусств им. М.А. Врубеля ОХЛИИСК – Общество художников и любителей изящных искусств Степного края

СГТУ – Саратовский государственный технический университет

СПб – Санкт-Петербург

ХПТ – Художественно-промышленный техникум (институт) им. М.А. Врубеля




[1] ГАОО. Ф. 16. Оп. 6. Д. 517. Л. 18 об. – 19.
[2] ГАОО. Ф. 16. ОП. 6. Д. 507. Л. 156 об. – 157.
[3] ГАОО. Ф. 16. ОП. 6. Д. 517. Л. 18 об. – 19.
[4] ГАОО. Ф. 16. Оп. 6. Д. 507. Л. 156 а. Брак был расторгнут Омской Духовной консисторией «по вполне доказанной вине мужа крестьянина Андрея Мамонтова Мамонтова в прелюбодеянии» и разрешено вступить в новый брак «как истице Евфросинии Семеновой Мамонтовой», «так и ответчику Андрею Мамонтову Мамонтову (наложению) им предварительно 7-летней церковной эпитимии, которая... при раскаянии, исправлении и очищении совести перед духовником, может быть сокращена местным Епархиальным Преосвященным до двух лет».
[5] ГАОО. Ф. 16. Оп. 6. Д. 556. Л. 38 об. – 39: 230 об. – 231. Марию из близнецов в семье с детства стали называть Татьяной (Татьяна Андреевна Мамонтова, в замужестве Войницкая. 1905-1968).
[6] В 1907 году Ефросинья Семеновна вышла замуж за Якова Иосифовича Протопопова, крестьянина Тобольской губернии, Березовского уезда, Елизаровской волости, села Сухоруковского. От этого брака родились дети: Александр (1908, Омск), Нина (1909, Омск. См.: Архив ЗАГСа г. Омска. Метрическая книга Омской Никольской казачьей церкви за 1909 год. Л. 101 об. – 102), Сергей (?), Петр (1916, Барнаул).
[7] Архив СГТУ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 2821. Л. 5. В промежутке между 1915 и 1918 годами Мамонтов учился в Пензенском художественном училище. Согласно заявлению в Сибревком, срок пребывания в училище ограничился 2 месяцами (см.: ГАОО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 24. Л. 720), в автобиографии 1954 г. временем обучения указаны 1915-1918 гг. (см.: Архив СГТУ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 2821. Л. 4).
[8] Вибе П. П. Омское Прииртышье в период гражданской войны (хроника событий). – Известия ОГИК музея. 1994, №3. С. 229.
[9] ГАОО. Ф. 318. Оп. 1. Д. 542. Д. 34 об. – 35.
[10] Архив СГТУ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 2821. Л. 4.
[11] Долнаков А. П. и др. Памятники архитектуры Барнаула. Барнаул, 1982. С. 95.
[12] См.: ОХЛИИСК. Третья весенняя выставка картин, скульптуры, предметов прикладного искусства и проектов Государственного герба и орденов «Возрождения России» и «Освобождения Сибири». Апрель, 1919. Омск. 1919.
[13] То же. С. З. Возможно, на выставке экспонировались композиции: «Жар-Птица», 14x10, 3 б., тушь, акв. из собрания ОМИИ им. Врубеля; «Надгробный плач», 1918. Б., тушь 18, 5x15, 5 из частного собрания (Омск).
[14] Шадр. Литературное наследие. Переписка. Воспоминания о скульпторе. М., 1978. С. 183, 193.
[15] ГАОО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 24. Л. 721.
[16] То же.
[17] То же.
[18] ГАОО. Ф. 1073. Оп. 1. Д. 625. Л. 2.
[19] Архив Алтайского музея изобразительных искусств. Воспоминания Е.Л. Коровай.
[20] Там же.
[21] Еременко Т.В. Ранняя живопись В. Уфимцева и Н. Мамонтова в собрании ОГИК музея. – Известия ОГИК музея. 1997, № 5. С. 106.
[22] Мартынов Л.Н. Воздушные фрегаты. Омск. 1985. С. 142.
[23] Имеются в виду «Шаржи на учеников художественно-промышленной школы Н. Арефьева. В. Семерчук. А. Васильева». «Черный» (П. Осолодков)» – ОМК– 11494/ 20 из собрания ОГИК музея.
[24] Мартынов Л.Н. Указ. соч. С. 240.
[25] Поварцов С.Н. Капитан воздушных фрегатов. По Омску с Леонидом Мартыновым. – Капитан воздушных фрегатов. Сост. И. Г. Девятьярова. Омск. 1995. С. 8.
[26] Речь идет о железнодорожном техникуме, где в 1920-е годы по субботам проходили молодежные вечера с любительскими спектаклями, концертами и танцами.
[27] Письмо Л.Н. Старковой С.Н. Поварцову от 18 ноября 1984 г.; Е.Н. Андреева. Моя литературная юность. – Капитан воздушных фрегатов. Сост. И. Г. Девятьярова. Омск. 1995. С. 54.
[28] Мартынов Л.Н. Указ. соч. См.: глава «Омские озорники».
[29] Муратов П.Д. Художественная жизнь Сибири 1920-х годов. Л., 1974. С. 47.
[30] То же.
[31] В.Е. К./аменев/. Несколько слов по поводу выставки омской «Червонной тройки» (футуристов) в клубе Троцкого. – Советская Сибирь. 1921, 28 мая.
[32] В 1990-е годы коллекция была поставлена на учет, систематизирована, подготовлена для реставрации искусствоведом, хранителем фонда изобразительных искусств ОГИК музея Т. В. Еременко.
[33] Из беседы автора с И. М. Чукаловым. Май 1994 г.
[34] В.Е. К./аменев/. Указ. соч.
[35] Мартынов Л. Н. Указ. соч. С. 102-103.
[36] Хроника. Художественная выставка левых. – Рабочий путь. 1922, 6 янв.
[37] Хроника. В Артели поэтов и писателей. – Рабочий путь. 1922, 6 янв.
[38] Урманов Кондр. Суд над новыми течениями в литературе. – Рабочий путь. 1922, 21 янв.
[39] Мартынов Л. Н. Указ соч. С. 252-253.
[40] Мартынов Л. Н. Черты сходства. М., 1982. С. 139.
[41] Цит. по книге: Л. Н. Мартынов. Воздушные фрегаты. Омск. 1985. С. 253.
[42] С Аллой Васильевой Мартынов и Мамонтов познакомились в Омске в конце 1919 года. В ОГИК музее хранится исполненный Мамонтовым карандашный шарж на нее. Перед отъездом Васильевой из Омска в 1921 году Мартынов посвятил ей стихотворение «Алла».
[43] Мартынов Л. Н. Черты сходства. М., 1982. С. 41.
[44] ГАОО. Ф. 1073. ОП. 1. Д. 373. Л. 47.
[45] То же.
[46] Письмо И.Г. Коровай автору от 31 января 1996 г.
[47] МОЖ 401/Д. 220 Письмо Г. А. Гирс (Хлебниковой) В. А. Шакуровой от 27 сентября 1981 г.
[48] Мартынов Л. Н. Указ. соч. С. 104.
[49] МОЖ 401/Д. 220. Письмо Г. А. Гирс (Хлебниковой) В. А. Шакуровой от 27 сентября 1981. Л. 77 об.
[50] Хроника. Выступление группы поэтов. – Рабочий путь. 1922, 17 июня.
[51] Шепелева В. Б. Архивные странички. – Вестник культуры. 1991, № 1. С. 6.
[52] Возможно, Мамонтов по этому адресу жил в доме жены. Дореволюционные справочники «Весь Омск» указывают, что дом в 1910-е годы принадлежал А. Рязанову. Из воспоминаний брата художника П. Я. Протопопова известно, что их семья (мать, младшие сестры и братья) после возвращения из Барнаула жила в Захламино (ныне – городок Нефтяников).
[53] Уфимцев В. И. Говоря о себе. М., 1973. С. 28.
[54] ГАОО. Ф. 1073. Оп. 1. Д. 625. Л. 2.
[55] Там же.
[56] То же. Л. 1.
[57] Хроника. Выставка картин. – Рабочий путь. 1922, 27 июня.
[58] Вяткин Г. Две выставки. – Рабочий путь. 1922, 7 июня.
[59] Цит. по кн.: Сын Гипербореи. Книга о поэте. Отв. ред. С.Н. Поварцов Омск. 1997.
[60] Андреева Е.Н. Моя литературная юность. – Капитан воздушных фрегатов. Сост. И.Г. Девятьярова. Омск. 1995. С. 58.
[61] Цит. по: Андреева Е.Н. Указ. соч. С. 58.
[62] Письмо Л.Н. Старковой С.Н. Поварцову от 28 ноября 1984 г.
[63] ГАОО. Ф. 318. Оп. 1. Д. 564. Л. 49.
[64] О них см.: Еременко Т. В. Неосуществленный проект по живописному оформлению Западно-Сибирского Краевого музея. Эскизы росписей Н. А. Мамонтова. 1922-1923 гг. (из фондов ОГИК музея). – Материалы отчетной научно-практической конференции ОГИК музея. На правах рукописи. Омск, 1996. С. 187-189.
[65] Названия приняты Т.В. Еременко.
[66] Коклэн В. В гостеатре. Большой сибирский вечер. – Сибирский гудок. 1923, 21 марта. О судьбе одного из листов этой серии сообщает архивный документ – обращение в Омский уголрозыск: «В воскресенье 13 сентября 1925 г. похищена с окна в этнографическом отделе сорванная с картона акварельная иллюстрация, клеенная на бумаге и изображающая двух едущих верхами алтайцев в долине на фоне алтайских гор 32x25 см. Внизу подпись «Мамонтов». (ГАОО. Ф. 1076. Оп. 1. Д. 29. Л. 132).
[67] ГАОО. Ф. 1076. Оп. 1. Д. 4. Л. 183.
[68] Уфимцев. Указ. соч. С. 42.
[69] Там же. С. 45.
[70] Там же. С. 49.
[71] Цит. по книге «Капитан воздушных фрегатов». Сост. И. Г. Девятьярова. Омск, 1995. С. 39.
[72] Уфимцев. Указ. соч. С. 53.
[73] Степанов Даниил Клавдиевич. 1882–1937. Род. в СПб. Умер в Венеции. Живописец, медальер и сценограф. Сын академика исторической живописи К. П. Степанова. Работал медальером на Петербургском монетном дворе. В 1925 выехал в Париж; позже поселился в Италии, где занимался сценографией. Сотрудничал с Н.А. Бенуа. Участвовал в Венецианском биеналле. (Художники русской эмиграции. Биографический словарь. Авторы Д.Я. Северюхин, О.Л. Лейкинд, СПб, 1994. С. 434).
[74] Уфимцев. Указ. соч. С. 54.
[75] Цит. по книге: Италия и Европа. Сборник статей. М., 1990. 4. 1. С. 116.
[76] Хранится в Кировском художественном музее.
[77] Архив Кировского художественного музея. Письмо Д. К. Степанова А. Н. Исупову от 5 ноября 1925 г.
[78] См.: Девятьярова И. Г. Художник Н. А. Мамонтов в Италии. 1925-1931. – Сборник научных трудов ОМИИ им. М.А. Врубеля. Омск, 1997. С. 63-64.
[79] Письмо Д.К. Степанова...
[80] То же.
[81] То же.
[82] Цит. по книге: Италия и Европа. Сборник статей. М., 1990. 4. 1. С. 116.
[83] Краткая художественная энциклопедия. Искусство стран и народов мира. М., 1965. С. 283.
[84] Николаев Б. Итальянский фашизм и искусство. – Искусство. 1933. № 3. С. 181.
[85] Горяйнов В.В. Современное искусство Италии. М., 1967. С. 163.
[86] Голомшток И. Тоталитарное искусство. М„ 1994. С. 50.
[87] Петров-Водкин К.С. Хлыновск. Пространство Эвклида. Самаркандия. Л., 1982. С. 513.
[88] Письмо Д.К. Степанова...
[89] У сибирских писателей. – Рабочий путь. 1926, 12 дек.
[90] Липиньский Сигизмунд. 1873-1940. Живописец, график. Педагог. О нем см.: U. Thieme, F. Becker. Allgemeines Lexikon der bildenden Kunstler. – Leipzig, 1929. Bd. 23. 8. 265.
[91] Ответ историко-документального Департамента МИД России от 27 сентября 1994 г. на запрос автора.
[92] То же.
[93] Извещение о принятии произведений Мамонтова на выставку Независимой Триполитанской ярмарки. Копия на русском языке. Хранится в архиве М.И. Протопоповой. СПб.
[94] Хранится в частном собрании (Хвалынск Саратовской обл.).
[95] Выписка из «Списка участников региональной художественной выставки». Копия на русском языке. Хранится в архиве М.И. Протопоповой. СПб.
[96] Архив СГТУ. Ф. 1. ОП. 2. Д. 2821. Л. 4.
[97] Копия удостоверения на русском языке хранится в архиве М.И. Протопоповой. СПб. Его текст: «Предъявитель настоящего удостоверения г-н Мамонтов Николай уполномочен представлять Общество культурных связей между СССР и заграницей в Италии на выставке в Монце путем организации секции СССР на этой выставке. Просьба оказывать содействие. Представительница БОКС в Италии Анна Курская. Рим. 4 июля 1930 г.»
[98] Архив СГТУ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 2821. Аттестат об окончании академии З. Липиньского.
[99] Ответ АВП РФ от 27 сентября 1994 г. на запрос автора.
[100] См.: Курская А. С. Пережитое. (Воспоминания). М. 1965.
[101] Из беседы с родственницей художника М.И. Протопоповой 25 октября 1995 г. СПб.
[102] Ответ АВП РФ от 23 октября 1995 на запрос автора.
[103] История советского искусства. Том 1. М., 1965. С. 184.
[104] Уфимцев В.И. Говоря о себе. М., 1974. С. 54.
[105] Письмо Г.А. Гире (Хлебниковой) С.Н. Поварцову от 25 августа 1982 г.
[106] ГАОО. Ф. 1073. Оп. 1. Д. 227. Л. 26, 31. Из документа известно, что в коллекции A. С. Сорокина хранилось 240 работ Мамонтова. В 1935 году они с коллекцией работ других художников были переданы в Западно-Сибирский краевой музей (см.: «Омская правда». 1935, 4 октября).
[107] Письмо Г.А. Гирс (Хлебниковой) B. А. Шакуровой от 8 августа 1984 г. МОЖ 401/Д. 220.
[108] Письмо В.А. Солянова автору от 4 июля 1995 г.
[109] Отдел рукописей ГТГ. Ф. 91. Д. 405. Л. 6 Справочник по художникам (не полный), составленный А.В. Григорьевым. 1936.
[110] Архив СГТУ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 2821. Л. 5 об.
[111] Там же.
[112] Альбом для рисования был подарен в 1937 году Т.А. Войницкой с надписью «Дорогому брату от любящей сестры» и куплетом песни И. Дунаевского для кино фильма «Дети капитана Гранта» «Капитан, капитан, улыбнитесь...»
[113] Архив СГТУ. Ф. 1. ОП. 2. Д. 2321. Л. 5 об.
[114] Сидоров А. Между русалкой и Джокондой (или об искусстве, которое не требует жертв). – Искусство. 1988, №9.
[115] Пятницына И.Н. Художники круга Н.М. Гущина. – Саратовский государственный художественный музей им. А.Н. Радищева. Материалы и сообщения. Вып. 7. Саратов, 1995. С. 146.
[116] Архив СГТУ. Ф. 1. ОП. 2. Д. 2821. Л. 2. Сейчас – Саратовский государственный технический университет.
[117] Пушкинский переулок, №41, кв. 3. Дом не сохранился.
[118] Из беседы автора с А.Л. Гамбургом 7 августа 1997 г. Саратов.
[119] Мамонтов умер 25 марта 1964 года. Актовая запись о смерти № 175 от 26 марта 1964 г. на гр. Мамонтова Николая Андреевича. Ответ Отдела записи актов гражданского состояния Администрации Ленинского района г. Саратова от 16 февраля 1995 г. на запрос ГАОО.
[120] В Саратовском художественном музее им. А. Н. Радищева хранится «Коррида». 1929. Фанера, масло 60x61, 3; в Хвалынском художественно-мемориальном музее К. С. Петрова-Водкина – «Портрет неизвестной с куклой». 1927. X., м. 95, 5x81.; «Черная Мария». 1931. Фанера, масло. 74, 5x56x8; «Корсары». 1944. X., м. 65x66.
[121] Из коллекции П. Я. Протопопова ОМИИ им. Врубеля приобрел в 1996 году следующие произведения: «Автопортрет». 1927. X., м. 41x31; «Портрет жены». 1937. X., м. 58, 5x45; «Жанровая сцена с петухом». 1940. 32x42,5; «Автопортрет в сером свитере». 1940. X., м. 40x29,5; «Автопортрет». 1940. X., м. 34x28; «Хан Батый». 1943. X., м. 59x65; «Пигмалион». 1955. X., м. 42x35,2.
[122] См.: Шашкина М. Преодолевая невидимые редуты. 30 лет «альтернативного искусства». – Искусство. 1988, №8.