Проект реализуется с использованием гранта Президента Российской Федерации

Николай Мамонтов
«Очарованная даль» Николая Мамонтова

«Очарованная даль» Николая Мамонтова

«Очарованная даль» Николая Мамонтова

Имя Николая Мамонтова до недавнего времени окружал ореол многочисленных загадок и легенд. Их порой создавал при жизни сам художник, записывая противоречивые факты в автобиографиях и анкетах, позднее в мемуарах сообщали путаные сведения о нем друзья его юности. О Мамонтове практически ничего не было известно, кроме нескольких строк в воспоминаниях друзей его юности Леонида Мартынова и Виктора Уфимцева[1]. Указанный в немногочисленных публикациях год его смерти – 1934 – ставил последнюю точку в забытой судьбе[2]. Нить поиска неожиданно привела в Саратов, где мастер прожил последние годы и умер спустя тридцать лет после того, как его невольно «похоронили» искусствоведы и музейные работники.

Оказалось, художник уцелел в лихолетье, много странствовал и неустанно работал, о чем говорит его сохранившееся живописное и графическое наследие. «Очарованная даль», всегда манившая Мамонтова, поднимала его над прозой жизни, увлекала в мир, исполненный красоты и тайны. Романтик, фантазер, мечтатель – таким его знали сверстники, таким он остался до конца дней и в своем творчестве.

Николай Андреевич Мамонтов родился в Омске 3/15 февраля 1898 года в семье крестьянина– переселенца с Урала и дочери омского унтер-офицера[3]. Эмоциональный, чувствительный мальчик отличался от своих сестер и братьев, в будущем крепко стоявших на ногах. Детское воображение волновали уходящие к горизонту прииртышские степи и древние курганы за омскими окраинами, завораживало мерное течение Иртыша, устремленного на север, к Карскому морю...

В 1910-е годы семья переехала в Барнаул, где Николай получил начальное образование и поступил в техническое училище. Однако, чувствуя художественные склонности, оставил его после первого года обучения. На Алтае сформировались его эстетические ориентиры, чему способствовало, вероятно, влияние какого-то образованного наставника, приобщившего подростка к культуре и литературе Серебряного века. К концу 1910-х годов в Барнауле собираются после обучения в Петрограде и Москве молодые художники М. Курзин, В. Гуляев, В. Карев, И. Чашников, с которыми Мамонтов мог быть знаком. Его рисунки, датируемые 1917 годом, говорят о том, что в это время он был дружен с Еленой Коровай, приехавшей из северной столицы, где она училась в Обществе поощрения художеств. Любившая музыку и поэзию, проявлявшая интерес к новейшим течениям в изобразительном искусстве, молодая художница оказала на юношу плодотворное влияние. «Жаждущий приключений, чего-то совсем необыкновенного, способный на любой риск», – вспоминала она о Николае Мамонтове по прозвищу Том[4]. Когда с 1919 года Коровай стала преподавать в студии, Мамонтов (с перерывами) учился у нее.

Призванный по возрасту на военную службу, в конце 1918 года молодой художник вновь оказывается в Омске, где к этому времени в результате государственного переворота воцарилось «Российское правительство» с Верховным правителем России А. В. Колчаком. Город наводнили беженцы, пережидавшие перелом событий. В их числе – представители московской и петроградской творческой интеллигенции и богемы, чье присутствие существенно оживило культуру и быт горожан. По воспоминаниям очевидцев событий, магия творчества спасала людей в это время[5]. Бурная жизнь новой российской столицы вовлекла Мамонтова в свой водоворот. Он посещал заседания литературного кружка «Единая Россия», где слышал выступления поэта Георгия Маслова, писателя Сергея Ауслендера, скульптора Ивана Шадра, искусствоведов Бориса Денике и Николая Тарабукина. Не прошли мимо внимания художника и выступления «отца российского футуризма» Давида Бурлюка и концерты Александра Вертинского на сцене омского театра. В 1919 году Мамонтов мог познакомиться с московским живописцем Валентином Яковлевым и увидеть его картины – ироничные «мифологические пасторали»[6]. Возможно, корни сознательного снижения классических тем в творчестве Мамонтова в последующие годы следует искать отчасти в «белой» столице.

Желание продолжить художественное образование привело Мамонтова в студию петроградского художника А. Н. Клементьева. Здесь он встретился с Виктором Уфимцевым, Владимиром Троновым, Борисом Шаблем-Табулевичем. Вместе с ними рисовал орнаменты, исполнял композиции на заданную тему, работал на пленэре в Загородной роще. Результаты обучения студийцы показали на большой весенней выставке Общества художников в апреле 1919 года.

В отличие от Уфимцева, представившего этюды омских окрестностей, Мамонтов экспонировал работы на библейские и литературные темы, продемонстрировав таким образом свои ориентиры в творчестве[7]. В графическом наследии художника этого периода сохранились также выразительные наброски карандашом и тушью его товарищей, посетителей популярного у горожан сада «Аквариум» на берегу Оми, театральных артистов.

От жестокой действительности, разрухи и новых лозунгов пришедшей в Омск в конце 1919 года советской власти Мамонтова ограждало искусство. «Романтик Ник перепевал Вертинского – он завесил свою комнату «лиловыми неграми» и «маленькими креольчиками», – иронично вспоминал Уфимцев, не разделявший, созерцательной позиции своего товарища[8]. «В его комнате было холодно, чай замерзал, и он, чакая зубами, говорил, что гений Врубель тоже мерз и голодал», – как бы продолжает, но уже на другой, сочувственной ноте Антон Сорокин. В восторженных тонах он пишет о работах молодого художника: «Его акварели, сделанные приемами Обри Бердслея, производили впечатление картин, усыпанных самоцветными драгоценными камнями. Краски были чисты и ярки»[9]. Задумавший собрать художественную коллекцию, писатель просил Мамонтова продать ему свои работы. Но он делал это неохотно, «как будто боялся денег»[10].

Необходимость получения продовольственного пайка заставляет Мамонтова поступить на должность инструктора художественной секции отдела Губернского народного образования, но работа над плакатами по образцу тяготила его. «На заказ делал плохо», – вспоминал Антон Сорокин. В апреле 1920 года, так и не исполнив очередной агитки и сославшись на весьма уважительную по тем временам причину – отсутствие сапог в весеннюю распутицу, – Мамонтов уехал в Барнаул, где вновь продолжил занятия в студии Елены Коровай. Здесь он встречался с кругом единомышленников: европейски образованным Андреем Никулиным, побывавшим в командировках во Франции и Италии, Михаилом Курзиным, получившим образование в Московском училище живописи, ваяния и зодчества и частных петербургских студиях, Валентиной Марковой, проявлявшей интерес к символизму.

Между тем и в Омске укреплялись творческие силы, сплотившиеся вокруг первого в Сибири Художественно-промышленного техникума им. М. А. Врубеля (Худпрома). Ему ревниво противопоставил себя гостеприимный дом Антона Сорокина, большого любителя эпатажа. Высокие оценки, которыми Давид Бурлюк во время гастролей в марте 1919 года наградил «короля писательского», повысили его авторитет в глазах молодых вольнодумцев, в число которых входил и Ник Мамонтов. В доме Антона Семеновича зрели идеи первых футуристических выступлений «омских озорников».

Весной 1921 года они проявили себя на выставке «Червонная тройка», организованной Уфимцевым, Шаблем-Табулевичем и Мамонтовым. У художников-футуристов было много друзей, может быть не столь воинственных, но не менее талантливых, любящих литературу и искусство. Среди них Петр Осолодков по прозвищу Черный, одаренная рисовальщица Айно Бах (оба – студенты Худпрома), пианист Виссарион Шебалин, молодые омские стихотворцы и среди них– «гиперборейский вундеркинд» Леонид Мартынов, в будущем знаменитый поэт.

Свою первую выставку футуристы открыли в мае 1921 года, намеренно в одно время с экспозицией учебных работ Худпрома в качестве дерзкой альтернативы. Надо признать, ясной и оригинальной программы объединение «Червонная тройка» не имела, а участники выставки лишь искали пути к самоутверждению. Отмеченные цветовой экспрессией портреты и натюрморты Мамонтова («Голова неизвестного на фоне города», «Автопортрет в малиновом берете», «Лицо неизвестного», «Портрет жены», «Натюрморт с гномами» – все из собрания ОГИКМ) свидетельствовали о том, что их автор следовал традициям бубнововалетцев, чему немало способствовали уроки барнаульцев Коровай и Курзина, впечатления от омской выставки Бурлюка в марте 1919 года и от фовистских работ Алексея Явленского, висевших в библиотеке Худпрома[11]. «Я не копирую действительность, я обостряю свои впечатления», – объяснял Ник публике, шокированной его «зелеными женщинами»[12].

Но чаще всего картины Мамонтова противоречили пафосу «разрушителей старых устоев». Он воспринял лишь внешние эпатирующие формы нового для Омска направления, оставаясь в творчестве преданным возвышенной романтической линии. В круге его чтения – греческая пастораль «Дафнис и Хлоя» Лонга и произведения символистов, не принимавших действительности во имя «прекрасного прошлого», – стилизованный античный роман «Афродита» француза Пьера Луиса, «Жестокие рассказы» Огюста Вилье де Лиль-Адана с его мистическим миросозерцанием и иронией. Художник любил стихи Игоря Северянина, Георгия Шенгели, Александра Блока, Михаила Кузмина, романсы Александра Вертинского. Воспитанник первого набора Худпрома И. М. Чукалов, в то время шестнадцатилетний подросток, приехавший в Омск из голодного Поволжья, рассказывал автору этих строк об успехе Ника на выставке «Червонной тройки». Особенно запомнилась ему изображающая нарядную даму картина с надписью: «И снилось мне теперь: в притонах Сан-Франциско лиловый негр Вам подает манто». Искусствовед В. Е. Каменев, скептически отозвавшийся о выставке «Червонной тройки» и отметивший, что будущее принадлежит тому, кто принимает участие в социалистическом строительстве, все-таки выделил «прямо-таки виртуозные работы тов. Мамонтова, обладающего несомненным талантом»[13].

Успех не успокаивал Мамонтова. С конца 1921 года он в Москве. В столицу, где Вхутемас, где не в пример провинции жизнь бурлит, в это время стремятся все – и те, кого гражданская война оторвала от родного дома, и «постоянных жителей Сибири», как записал художник в графе «откуда прибыли» в одной из анкет. В Москву уже уехали к этому времени его друзья Коровай, Курзин, Шабль-Табулевич, Шадр. «Нашел приют в берлоге друга моего Мамонтыча», – напишет приехавший в столицу юный поэт Леонид Мартынов, вспоминая его московское обиталище – покинутую, заброшенную кухню на девятом этаже общежития Вхутемаса[14]. Но планы Мамонтова связать свою дальнейшую карьеру с одним из лучших учебных заведений страны не осуществились. «В Высшие художественные мастерские меня не приняли, сказав, что я художник сформировавшийся, и учиться мне у них нечему (Вы оказались правы)», – сообщил он в письме в Омск Антону Сорокину[15]. Своему старшему товарищу Николай Андреевич не без разочарования писал о растерянности художников, которые из желания снискать хлеб насущный создают «неинтересные фальшивые вещи»[16]. Исполняя случайные заказы, Мамонтов рисовал плакаты, писал эскизы для театра Революционной сатиры. К московскому периоду относится, очевидно, и работа над эскизом обложки книги М. Ройзмана «Моя любовница» (1921, ООМИИ), входившего в группу «Имажинисты». То ли из солидарности, то ли, как он сам объясняет, из-за собственной лени Мартынов тоже не стал поступать во Вхутемас, разделив со своим другом трудности столичной жизни. В это время у поэта родился один из экспромтов, запомнившийся Елене Коровай:

 

Когда я жил на Швивой горке,

Носил я Мамонтову корки.

Когда я жил у Коровай,

Она давала мне махорки

 

Полфунта в день.

Биограф, знай![17]

 

Не следует забывать при этом о ярких для сибиряков-провинциалов московских впечатлениях, в ряду которых – галерея Щукина с французскими мастерами начала XX века, представительная XXI Государственная выставка отдела ИЗО Наркомпроса, демонстрация модели памятника III Интернационалу В. Татлина, театр Мейерхольда, встречи с «живым» Маяковским... Словом, столица хорошо встряхнула Мамонтова.

К весне 1922 года, когда он вернулся из Москвы, «Червонная тройка» распалась, и ее участники вошли в Омскую артель писателей и поэтов. На заседаниях «артели» Мамонтов был не только слушателем и участником поэтических семинаров, но выступал с докладами и пробовал силы в стихосложении, читал свои стихи на открытой площадке в саду «Аквариум»[18]. Вот пример его поэтических проб:

 

У 100 «а» уста,

Как жала алы,

А у нее уста

Устали жалить,

Стали стали подобны.[19]

 

Здесь Мамонтов явно подражал Михаилу Кузмину, но, в конце концов, он и не претендовал на свое признание как поэта, оставаясь художником, чье творчество вдохновляла высокая поэзия – ее образы, рифмы, ритмы и утонченная музыка звучащего слова. «Вкус у него был отличный. Несмотря на свой футуризм (который, кстати, потому него выветрился), он очень любил и находил прекрасные книги», – вспоминала Галина Хлебникова, омская знакомая художника[20]. После Москвы у Мамонтова усилились настроения к перемене мест. Он стал думать о поездке на север, на что Мартынов отозвался экспромтом:

 

Ты едешь жить туда, в Березов,

Где инородцы и мороз.

Вдали гогенов и далькрозов,

Вдали московских папирос.

 

Ты будешь жить, печаль закутав

В меха, и на Обской губе

Толпа матросов и якутов

Придет на выставку к тебе.[21]

 

Страсть Мамонтова к дальним берегам подогрела работа в Западно-Сибирском краевом музее, куда его приняли художником для подготовки экспозиции этнографического отдела[22]. С радостью отправился он летом 1923 года вместе Уфимцевым по заданию музея в Туркестан – для изучения края, исполнения эскизных набросков и сбора экспонатов[23].

Средства на командировку были ограничены, и поэтому намечавшаяся деятельность друзей по сбору материалов вскоре прекратилась. В поисках работы они пришли в местный музей и были зачислены в комиссию по охране и реставрации памятников старины и искусства Самарканда – «Самкомстарис». Каждый имел свои архитектурные объекты, свое задание, которое следовало выполнять тщательно, точно копируя абрис сооружения и причудливый орнамент, покрывающий его стены. Друзья подрабатывали также писанием вывесок для лавочников и даже организовали (с продажей билетов) вечер футуристов, на котором читали Маяковского, Асеева и собственные стихи о солончаках и барханах, морских бескрайностях и своих восторгах[24].

В Самарканде Мамонтова ждали большие перемены. Он стал часто бывать в гостеприимном доме заведующего секцией местных художников Д.К. Степанова. Вскоре женился на его дочери. Приехав недавно из Италии (жена Даниила Клавдиевича Ромеа была итальянкой), семья Степанова собиралась вернуться обратно. Очевидно, в конце 1924 года с семейством новых родственников Николай Андреевич уезжает в страну, воспетую его поэтическими кумирами, страну, о которой так давно мечтал...

Ко времени приезда сибиряка в Италию с футуризмом здесь было покончено и на смену ему пришло искусство, стремящееся к упорядоченности и обращенное к классике – новеченто[25]. Судя по исполненным в Италии и сохранившимся картинам, футуристические идеи Мамонтова не коснулись, он остался приверженцем фигуративного искусства. Не случайно в Риме он пришел в Академию Зигмунда Липиньского.

Признанный мастер неоклассицистических композиций, Липиньский ориентировал своих учеников на античное наследие и ренессанс, вполне в русле официального направления в искусстве современной Италии. Ориентация на классику в связи с зарождавшимся националистическим культом «великой Италии» и призывами к воскрешению славы прошлого приняла официальный характер после прихода к власти в 1922 году Муссолини. Очевидно, именно с занятиями в академии связана копия картины Тициана «Наказание Амура» из галереи Боргезе (1927, частное собрание, Санкт-Петербург). Красноречива запись в аттестате, полученном Мамонтовым по окончании обучения в 1930 году: «Господин Никола Мамонтов посещал мою академию с октября 1926 года до середины мая 1930 года. С прилежностью и усердием наряду с огромными способностями он получил отличные результаты в своих произведениях. Профессор Липиньский. Рим. Май. 1930»[26]. В русло интересов Мамонтова этого времени вписываются исполненные под влиянием магического реализма «Портрет неизвестной с голубым веером» (1927, ООМИИ), «Портрет неизвестной в белой горжетке» (1927, ООМИИ), «Черная Мария» (1931, Художественно-мемориальный музей К.С. Петрова-Водкина, г. Хвалынск Саратовской обл.), отмеченные печатью тайны, недосказанности и непременными для многих портретов художника чертами театрализации. Сохранившиеся от итальянского периода произведения художника говорят о том, что на протяжении всех лет пребывания в Италии – с 1925 по 1932 год – его не оставляла восточная тема. Интересным в связи с этим кажется замечание Д.К. Степанова в письме к А.Н. Исупову: «Востоком, кажется, здесь здорово интересуются, потому что многие для продажи пишут восток в Риме, ни разу не видевши его»[27]. Что же касается Николая Андреевича, то его внимание к азиатским мотивам можно объяснить, с одной стороны, ностальгией по Алтаю, степному Приртышью, Самарканду, с другой – проявлением свойственного художникам-романтикам интереса к ориентализму.

Живя в Риме, Мамонтов входил в выставочное объединение Патта («Пламя») и принимал участие в групповых и персональных выставках. Так, в 1929 году художник экспонировал на выставке Патта композицию «Декоративный мотив» (1927, ООМИИ), жанровую сцену «Киргизы. Сибирь» (1929, частное собрание, Саратов), исполненную экспрессии картину «Коррида» (1929, Саратовский художественный музей им. А.Н. Радищева). На персональной выставке в Риме в 1930 году художник показывал «Сказку», на которой чудовище о трех головах преследует юношей и повергает на землю (1930, частное собрание, Саратов). Ряд картин («Араб», «Туркестанский всадник», «Шехеразада» – все в частных собраниях) экспонировался на 1-й Международной выставке колониального искусства, подготовленной и организованной Независимым обществом Триполитанской ярмарки в октябре-декабре 1931 года. Имя Мамонтова встречается и среди участников региональной выставки, проходившей, очевидно, в конце 1920-х годов, на которой Мамонтов представил «африканское искусство»[28]. Возможно, к этому времени относятся «Арабская свадьба» и «Носильщики в Триполи» (частное собрание, Москва). «Итальянские» произведения Мамонтова написаны большей частью по воображению. Вследствие этого может сложиться ошибочное представление о том, что художник остался равнодушным к увиденному в Италии, будь то исторические и художественные памятники или быт местных жителей. Уцелело несколько рисунков итальянского периода, среди них «Антилопа» (1930), «Мужская голова. Триполи» (1930), «Триполитанские проститутки» (1931, все – в ООМИИ), выполненные, безусловно, с натуры на севере Ливии (в то время итальянской колонии. – И.Д.), в Триполи.

К числу культурных событий, свидетельствовавших о том, что связи Мамонтова с Россией не прерывались, относится Всемирная выставка декоративного искусства в Милане в 1930 году, где Николай Андреевич по рекомендации Общества культурных связей между СССР и заграницей (ВОКС) оформлял советские павильоны, а именно – раздел, посвященный теме «Искусство в рабочем быту».

Помнили художника и в Сибири. Так, в декабре 1926 года на собрании омского отделения Союза сибирских писателей, проходившем в доме Антона Сорокина, среди прочих прозвучал доклад Леонида Мартынова «О творчестве Мамонтова (Литературная тема в живописи)»[29]. Иллюстративным материалом для выступления могли служить его работы, хранившиеся у Сорокина, – купленные, подаренные и оставленные Николаем Андреевичем писателю на временное хранение[30].

В 1932 году художник вернулся в Россию. Ненадолго задержавшись в Батуми, в 1933 году он заехал в Омск, повидался с матерью Ефросиньей Семеновной, братьями и сестрами. Многих своих товарищей не застал. Антон Сорокин умер, Мартынова сослали в Вологду, Уфимцев остался в Самарканде, в Москве обосновался Шабль-Табулевич, в Ленинграде – Осолодков и Тронов.

С двумя последними Мамонтов мог встретиться в Ленинграде, с пребыванием в котором был связан первый год после его возвращения в Россию. Здесь жила его младшая сестра Татьяна, всегда готовая поддержать брата, не отличавшегося практичностью и умением приспосабливаться к жизненным невзгодам. Из разных источников, устных и письменных, известно, что он работал в издательстве, реставратором в Эрмитаже, художником на Монетном дворе[31]. В сентябре 1933 года его имя встречается среди участников проходившей в Ленинграде Всесоюзной конференции по физике атомного ядра. С примечанием: «Зарисовка художника Н. А. Мамонтова» обзор конференции на страницах журнала «Социалистическая реконструкция и наука» сопровождают островыразительные шаржированные портреты знаменитых ученых[32]. В Ленинграде Николай Андреевич понял, что его искусство в советской стране не будет востребовано. Привыкший за семь лет жизни в Италии к свободному выбору тем и решений, он, действительно, не вписывался в рамки норм официального искусства.

Случайными заработками пришлось перебиваться и в Москве, где Мамонтов оказался в 1934 году. Из его автобиографии известно, что он работал художником в музее политкаторжан, писал портреты вождей по заказам Московского горкома ИЗО, занимал должность реставратора во «Всекохудожнике», иллюстрировал детские книги[33].

Шел 1936-й год, когда над художественной братией стали сгущаться тучи. Одна из первых публикаций в газете «Правда» под названием «О художниках-пачкунах» выявляла «серьезные идейно-художественные ошибки» в творчестве ряда мастеров. В круге преследуемых оказался и Мамонтов. В апреле 1936 года он был арестован и заключен в Бутырский изолятор НКВД[34]. Он изобличался в том, что враждебно настроен к советской власти, систематически проводит «контрреволюционную агитацию пораженческого характера» и даже угрожает физической расправой Сталину. Обыск в его квартире (пятнадцатиметровой комнате в одном из новых домов на шоссе Энтузиастов) показал, что «кроме картин нет ничего». Из свидетельств знакомых и соседей выяснилось, что Мамонтов высказывался против советского строя, при котором художники не могут развиваться, так как от них требуют изображать машины, рисовать «тупые лица так называемых вождей... заставляют писать, петь, рисовать всех по красному шаблону». Его товарищ, живописец Федор Семенов (позже – Семенов-Амурский), сам испытывавший силу идеологических тисков и позже преследуемый соответствующими органами, вынужден был сказать следователю, что работы Мамонтова, «красивые нередко по форме», лишены подлинного советского содержания и что их автор с «буржуазными, барскими взглядами на искусство» еще далек до художника советской формации. При этом Семенов не смог скрыть своей профессиональной обиды на Мамонтова: «Овладев в художестве итальянской школой, он не преломлял своих знаний по-советски на советской почве, он скрывал свои знания в отдельных вопросах техники этого дела, несмотря на просьбы и попытки с моей стороны...». Николай Андреевич признался, что действительно говорил о том, что «за границей художники находятся в лучших условиях, чем в СССР, ибо в СССР не дают возможности свободно развиваться таланту, заставляя его быть тенденциозным». Свою позицию он объяснил тем, что был недооценен как художник и, как было принято в каждой подобной ситуации, искренне раскаялся, пообещав в самый кратчайший срок изжить вредные настроения и быть полезным советской власти. Особым совещанием при НКВД ему был вынесен приговор о заключении в исправительно-трудовой лагерь на пять лет[35]. Волею счастливых обстоятельств отбывать срок в северных лесах Мамонтову не пришлось: влиятельный «кто-то» рекомендовал направить его на Кавказ, где в связи с активным строительством здравниц требовались художники[36]. «Будучи от рождения с пороком сердца, приехал по совету врачей в Пятигорск и лечился в Кисловодске», – напишет он позднее в автобиографии, не упоминая об аресте[37]. (Заметим: испытывая судьбу, художник продолжал подписывать свои работы по-итальянски!) Здесь, в курортных местах, он оформлял новые санатории, используя приобретенный в Италии опыт художника-монументалиста. Природа Кисловодска вполне отвечала мировосприятию Мамонтова-романтика: гроты, пещеры, скалы, водопады. К этому периоду относится «Портрет жены», отразивший счастливое состояние души художника и его модели (1937, ООМИИ). «Женщина с золотым сердцем», – так называла сестра Татьяна Ольгу Соколову, заботливую супругу Николая Андреевича. Особой бережностью трактовки с преобладанием мягких линий и едва заметных растушевок отличаются ее карандашные портреты из альбома 1937 года[38].

Воображение художника в это время по-прежнему занимают темы, далекие от реальности, от прозы жизни. В конце тридцатых годов он увлечен темой цирка – искусства, уводившего в мир иллюзии, красоты и волшебства («Цирковая артистка и клоун», «Гимнастка, гитарист и клоун», «Поцелуй» – в частных собраниях, Санкт-Петербург, Москва). Предпочитая окружающей действительности мир видений и грез, он использует средства выразительности из арсенала символистов – тающие, едва намеченные контуры и как бы излучающие свет формы («Жанровая сцена с петухом», 1940; «Пан на берегу реки», 1951; обе – в ООМИИ).

В круге внимания художника – древнегреческие мотивы и сюжеты, которые он иронично перефразирует на язык городской низовой культуры («Тритон и нереида», 1945; «Суд Париса», 1947; «Пигмалион», 1955; все – в ООМИИ). Истоки примитивистских приемов в этих композициях тоже следует искать у русских символистов, например у Н. Сапунова. К тому же Мамонтов, без сомнения, испытал очарование модными в квартирах простых горожан 1940-1950-х годов настенными коврами с русалками и лебедями и, как знать, может быть, и сам не без удовольствия писал нечто подобное на продажу.

В конце 1948 года, после смерти жены, Мамонтов переезжает в Саратов к сестре Татьяне, незадолго до этого перебравшейся из Ленинграда в город на Волге. Ее муж В.Л. Войницкий, занимавший должность декана строительного факультета, устроил Николая Андреевича ассистентом кафедры начертательной геометрии и черчения в Саратовский автодорожный институт (сейчас – Государственный технический университет. – И.Д.). В одной из характеристик художник назван «полезным работником по обогащению института произведениями живописи».

В Саратове Николай Андреевич держался в стороне от Союза художников, не участвовал на выставках и, возможно, был объектом надзора со стороны контролирующих органов.

Но работать продолжал. Писал порой на чем придется: куске кумача, оставшегося от праздничных демонстраций, фрагменте заказного портрета вождя, оборотах исполненных ранее картин. Характерным для этого времени представляется «Фантастический пейзаж с автопортретом». Используя знакомую ему с периода пребывания в Италии схему классической ландшафтной живописи XVII века, легким воздушным мазком в светлых тонах он создает осененную радугой картину земного рая, где исполняются желания близких ему людей. Образ ангелоподобной сестры Татьяны, кормящей с рук диких зверей, а в небесах – птица счастья, парусный фрегат и призрачное облако автомобиля «Победа» не без юмора и добродушной иронии продиктованы вымыслом автора. В левом нижнем углу едва заметен сам живописец, изобразивший себя голым (в память о сибирских морозах не смог отказаться лишь от валенок!). Он далек от обыденных стремлений, его единственная мечта – возможность писать и восхищаться прекрасным, преображенным собственной фантазией миром.

Саратовский врач, профессор А. Л. Гамбург, помогавший Мамонтову справиться с состоянием депрессии и вследствие этого влечением к вину, рассказывал автору статьи в 1997-м о последних годах его жизни: «Николай Андреевич снимал угол у какой-то старушки на окраине города за вокзалом. Быт его отличался крайней скромностью. Он часто бывал у меня на квартире, сидел на этом вот стуле, что сидите Вы. Исполнил по моей просьбе портрет отца и дочери. Своей внешностью, поведением, манерой говорить производил впечатление образованного, благородного и весьма деликатного человека. Он был одинок, и это усугубляло настроение подавленности в последние годы его жизни»[39].

Похоронили Николая Андреевича на старинном Воскресенском кладбище. Над его могилой возвышается черная базальтовая стела с бронзовым барельефным портретом. Надпись «Художник» на камне, выбитая, может быть, по просьбе самого Мамонтова перед кончиной или по инициативе его заботливой сестры, говорит о том, что он до конца дней ощущал свою причастность к высокому искусству, к отряду его творцов.

 

И. Девятьярова

Николай Мамонтов. Сны пилигрима: Каталог /авт. ст.: И.Г. Девятьярова, А.Д. Сарабьянов, Я.Г. Шклярская, В.А. Шпенглер; сост. кат.: О.С. Шарина, Я.Г. Шклярская, В.А. Шпенглер. М.: ОАО «Типография "Новости"», 2008.


[1] Леонид Николаевич Мартынов (1905-1980) – поэт, автор книги воспоминаний «Воздушные фрегаты» (М., 1974); Виктор Иванович Уфимцев (1899-1964) – художник, автор книги воспоминаний «Говоря о себе» (М., 1973). В начале 1920-х годов они дружили с Мамонтовым, вместе с ним участвовали в выступлениях литературно-художественного объединения «Червонная тройка» в Омске.

[2] Уфимцев В. И. Указ. соч. С. 27, 54. См. также: Снитко Л.И. Первые художники Алтая. Л., 1983. С. 142; Художники русской эмиграции (1917-1941). Биографический словарь / Авторы Д.Я. Северюхин, О.Л. Лейкинд. СПб., 1994. С. 312.

[3] ГАОО. Ф. 16. Оп. 6. Д. 517. Л. 18об.-19.

[4] См.: Архив Государственного художественного музея Алтайского края. Воспоминания Е.Л. Коровай. Из письма Ирины Георгиевны Коровай, дочери художницы: «В ее рассказах меня очень интриговало постоянно встречающееся имя: Том Мамонтов. И я была разочарована, узнав, что это не негритенок и не таинственно занесенный в сибирские снега американский мальчишка, а всего-навсего Николай, да еще «взрослый», как мне тогда казалось. Помню, как Елена Людвиговна сказала: «Том был прирожденный авантюрист, – конечно, не в предосудительном смысле, а в смысле «искатель приключений» (Письмо И. Г. Коровай И. Г. Девятьяровой от 31 января 1996 года).

[5] Об этом см.: Девятьярова И. Г. Художественная жизнь Омска XIX – первой четверти XX века. Омск: Лео, 2000. С. 20-29.

[6] О нем см.: Шатских А. Портреты, мифологические пасторали и лубочные картины Валентина Яковлева И Панорама искусств-9. М., 1986. С. 277-293.

[7] Мамонтов представил: «Надгробный плач» (кат. 139), «Надгробный плач» (кат. 140), «Русская сказка» (кат. 141), «Сказка» (кат. 142), «Грибы» (кат. 143), «Жар-птица» (кат. 144), «Жар-птица» (кат. 145). См.: Общество художников и любителей изящных искусств Степного края. Третья весенняя выставка картин, скульптуры, предметов прикладного искусства и проектов Государственного герба и орденов «Возрождения России» и «Освобождения Сибири». Апрель 1919 года. [Каталог]. Омск. 1919. С. 3.

[8] Уфимцев В. И. Говоря о себе. М., 1973. С. 28.

[9] ГАОО. Ф. 1073. Оп. 1. Д. 625. Л. 1-2. Очерк «Художники Мамонтов и Тронов. (Из моих встреч)». Документ датирован 15 сентября 1921 года.

[10] Там же.

[11] См. об этом: Еременко Т. В. Ранняя живопись B. Уфимцева и Н. Мамонтова в собрании ОГИК музея И Известия Омского государственного историко-краеведческого музея. 1997. № 5. C. 104-110.

[12] Цит. по: Ремпель Л. И. Уфимцев и его творческий путь. От футуризма к героическому реализму И Звезда Востока. 1973. № 12. С. 155.

[13] B.Е. К.[аменев]. Несколько – слов по поводу выставки омской «Червонной тройки» (футуристов) в клубе Троцкого // Советская Сибирь. 1921. 28 мая.

[14] Мартынов Л. Н. Воздушные фрегаты. Омск, 1985. C. 252-253.

[15] ГАОО. Ф. 1073. Оп. 1. Д. 373. Л. 47.

[16] Там же.

[17] Письмо И.Г. Коровай к И.Г. Девятьяровой от 31 января 1996 года.

[18] Выступление группы поэтов. Хроника // Рабочий путь. 1922. 17 июня.

[19] Цит. по: Шепелева В. Архивные странички // Вестник культуры. 1991. № 1. С. 6.

[20] Музей омских железнодорожников. 401/Д. 220. Письмо Г. А. Гирс В. А. Шакуровой от 27 сентября 1981 г. Галина Арсеньевна Хлебникова, в замужестве Гире (1905-1991) – пианистка, муза композитора В. Шебалина и поэта Л. Мартынова. Познакомившись с ней в Омске весной 1923 года, Мамонтов писал ей письма из Туркестана, затем из Италии. В 1933 году посетил ее в Омске, подарил картину «Жар-птица», в образе которой она узнала себя.

[21] Экспромт хранится в архиве Е. Н. Андреевой. Евгения Николаевна Андреева (1901-1979) – омский врач. В начале 1920-х годов – член Омской артели писателей и поэтов. Ее, «поэтессу с Атаманского хутора», Мартынов упоминает в главах «Омские озорники» и «Маски по-вхутемасски» книги «Воздушные фрегаты». Дружбой Мамонтова с ней отмечена вторая половина 1922 года.

[22] О них см.: Еременко Т. В. Неосуществленный проект по живописному оформлению Западно-Сибирского краевого музея. Эскизы росписей Н. А. Мамонтова. 1922-1923 гг. (из фондов ОГИКМ) // Материалы отчетной научно-практической конференции ОГИКМ. На правах рукописи. Омск, 1996. С. 187-189.

[23] ГАОО. Ф. 1076. Оп. 1. Д. 4. Л. 183.

[24] О пребывании Мамонтова в Самарканде см.: Уфимцев В. И. Указ. соч. С. 49-53.

[25] См.: Футуризм. Новеченто. Абстракция. Итальянское искусство XX века. Каталог выставки в Государственном Эрмитаже, 4 февраля – 24 апреля 2005 г. / Под руководством Г. Белли и А. Костеневича. Милан: Skira, 2005.

[26] Архив СГТУ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 2821. Аттестат об окончании Академии З. Липиньского.

[27] Архив Кировского художественного музея. Письмо Д.К. Степанова к А.Н. Исупову от 5 ноября 1925 года.

[28] Выписка из Списка участников региональной художественной выставки. Копия на русском языке. Хранится в архиве М.И. Протопоповой. Санкт-Петербург.

[29] Хроника // Рабочий путь. 1926. 12 декабря.

[30] ГАОО. Ф. 1073. Оп. 1. Д. 227. Л. 31.

[31] Архивными документами указанные факты не подтверждаются.

[32] Рисунки воспроизведены в статье М. П. Бронштейна «Всесоюзная ядерная конференция» в журнале «Социалистическая реконструкция и наука» (1933. № 9), а также в книге Г.Е. Горелика и В.Я. Френкеля «Матвей Петрович Бронштейн» (М.: Наука, 1990).

Автор благодарит доктора исторических наук В.Г. Рыженко (Омск) за указание на настоящие издания. Местонахождение рисунков неизвестно. Трагические судьбы ответственного редактора журнала Н.И. Бухарина и М.П. Бронштейна – оба были репрессированы в 1938 году – заставляют думать об их утрате.

[33] СГТУ. Ф. 1. ОП. 2. Д. 2821. Л. 5-5 об.

[34] ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-78040. Н. А. Мамонтов реабилитирован 20 ноября 1989 года.

[35] ГАРФ. 10035. Оп. 1. Д. П-78040. Л. 34.

[36] В документе ГАРФ (Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-78040) не указано, куда был направлен Мамонтов по приговору суда.

[37] СГТУ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 2821. Л. 5 об.

[38] Альбом для рисования был подарен художнику в 1937 году Татьяной Андреевной Мамонтовой (в замужестве Бойницкой) с надписью: «Дорогому брату от любящей сестры» и куплетом песни И. Дунаевского из кинофильма «Дети капитана Гранта» «Капитан, капитан, улыбнитесь...» В 1996 году поступил от В.А. Солянова в ООМИИ.

[39] Из беседы автора с А.Л. Гамбургом 7 августа 1997 года. Саратов.